В волоковое оконце тянула свежая струя, пахнувшая соленой водой и березками, она отгибала парок над самоваром. Норвежские, с синими каймами, чашки блестели.
— Натошшак кака беседа, кушайте, товда побеседуем, — приглашала хозяйка, разворачивая рыбник.
— Географу необходимо знать ландшафт, — сказал Герман, откусывая пирог, — походите со мной, посмотрим глухариков.
— Да ведь не время для охоты, — сказала я. — Тока кончилась.
— Но я занимаюсь режимом каменного глухаря, и мне поручено Академией наук привезти несколько штук.
— Ну, пойдем.
В сопках
Стоят на Мурмане хвойные, заросшие мхами, леса. Простираются над ручьями ольхи и серебряные тальники. Перед океаном не выдерживают сосны — отступают. Только березовое криволесье, опускаясь на колени, изворачиваясь, распластывается по земле, с высоких серых скал заглядывает в зеленые океанские волны. Но над Кольской губой еще шумят сосны. Белыми свечками стоят по косогорам березы.
Хорошо в июне под ними: маленькие листочки, словно детские воспоминания, высовываются из почек. Солнечные тени бегают по брусничникам, как веселые маленькие зверьки. Рябчики посвистывают…
Крепс им подсвистывал. Поблескивали очки, отражая голубизну неба. Идти да идти так, вдвоем, когда радость третьей идет с нами. Я оглядывала тонкие, переплетающиеся ветви, уходящие вдаль горы, брусничники между камнями. Хотелось петь, а если не петь, так стихи во весь голос читать.
— А вы, Герман, стихи любите?
— Кои люблю, а без других могу обойтись.
— А без каких не можете?
— Без «Песни о Гайавате» не могу, — твердо сказал Крепс. — А вы ее любите?
— В детстве — очень, а с тех пор не перечитывала.
— Напрасно! Я считаю, «Гайавата», как и «Джунгли» Киплинга, — на все возрасты, от шести до шестидесяти лет, для настоящих людей.
— Настоящие — это какие?
— В которых бродяжий дух. По «Джунглям» я человека определяю: помнит «Джунгли», значит, понимает в редьке вкус, не упомнил — дырявая балалайка у него душа.
— А если вовсе не читал?
— Ну, это — не позор, а несчастье, — развел руками Крепс, — не позор, а несчастье… Я о тех, что читал да не упомнил — по кривизне глаза.
— «Мы одной крови, ты и я», — улыбаясь, сказала я Владычные Слова Джунглей[22], быстро взбираясь по косогору. Крепс неслышно шел рядом и усмехался.
Тонкие, клейкие березовые листки трепетали; ветки начинались почти на уровне лица. Над светлой лавой березовой поросли темнели редкие сосны. Под ногами переплетался багульник. Из него выскочила, улыбаясь и морща нос, черно-белая лайка Крепса.
«Вы тут?» — спросила она взглядом.
— Тут, Муська, тут, — ответил ей Крепс. Муська, вытянув свежий, влажно-розовый язык, снова нырнула в багульник. — Иные не любят черно-белых, — сказал Герман, — говорят: коровья масть. Но я считаю удобным — и по снегу и по чернотропу — далеко видна, со зверем не спутаешь.
Мы поднимались к вершине сопки. Лес кончился, шли моховые ковры. Изредка в каменной ямке, как в огромном блюдце, стояла прозрачная снеговая вода. Мы подошли к такой чаше. Вода была так чиста, что казалось: серый камень накрыли вымытым стеклом. Я зачерпнула в горсть, стала пить. Герман лег к краю и бородой припал прямо к чаше.
— Какой это персидский царь так испытывал воинов? — спросила я. — Тех, кто припадал прямо к воде, брал в поход, как лучших.
— Не знаю. Оказывается, я годен в иранские воины?
— Вполне. А я — нет.
Мы засмеялись. Сели на камень. Муська опять подбежала.
— Тихо, Муся! — шепнул Герман, опустив руку на мохнатую шею. Лайка вздрагивала, боясь пошевелиться. Я проследила их взгляд: шагах в десяти шевелился брусничник — желтела грудка птицы. Шейка ее тянулась вверх, озабоченно блестел глаз. «Кок-ко-ко», — звала птица; тоненькие голоски ей отвечали: «Киви-киви-киви». По брусничнику покатились маленькие, желтовато-серые пуховые комочки с блестящими точечками глаз. Путаясь в былинках, они бежали между камнем и застывшими людьми: «Киви-киви-киви». Один комочек нацелился, подскочил, прямо с воздуха подхватил комара, но не удержался, ткнулся носиком в мох. «Кок», — сказала мать. «Киви-киви-ки-ви», — запищали комочки. Мать, быстро крутя головой, собирала их. Ветер дул от нее, она не могла чуять и слышать людей, но что-то ее потревожило: она уводила детей.
— Ну, — прошептала я, переводя дыхание, — я не представляла себе…
— Край непуганых птиц, — ответил Герман. Глаза у него под очками стали такими, что я поняла, почему заулыбались коляне, когда он вошел в избу.
— Странно, — медленно сказала я, — мы только вчера познакомились, а кажется, целый век знакомы.
— У хороших людей так и должно быть. Пойдем глухарей смотреть.
Но глухари не давались в тот день. Может быть, потому, что тишина прерывалась смехом. Муська смотрела на нас с укором. Солнце стало ближе подходить к сопкам. Небо расцветилось розовым и лиловым. Как трубы зазвенели клики: в розовом небе летела стая больших белых птиц.
— Лебеди. — Крепс поднял голову. — Жировать на губу пошли.
— Хотела бы я посмотреть их поближе.
— Ну, что ж! Можно! Карбас на берегу. Спустим в губу, там покараулим.
Мы спустились к заливу. Перевернутый карбас, как большая рыбина, лежал на гальке.
— Карбас, — сказал Крепс, рассматривая, — малость рассохся.
— Пустяки, — убежденно отвечала я, — давайте спускать, не потонем.
Перевернули, спустили, карбас закачался на воде. Под ним, расходясь кругами, закачалось черное отражение.
— Течет.
— Вы что, трусите, Герман? Черпак есть! — Я взяла черпак и откачала всю воду. Лодка была действительно почти суха.
— Ну, ладно… Муся — прыгай.
Крепс сел на весла. Муська, привычно балансируя, перебежала к носу. Карбас заскользил по воде. В небе была такая же рябь розовых и золотых струй. Светлую тишину разделял темный пояс сопок. Они стояли неподвижно и твердо, а внизу и вверху все двигалось, меняя цвета, будто разворачивали вороха гигантских тканей.
Поплыл карбас. Мы высматривали белых птиц и не заметили, как сплошной стеной нашел туман, будто столкнули с горы ком плотной ваты. И покатился, разворачиваясь, все быстрее и быстрее.
— Откуда он? — удивилась я.
— От перемены давления выпадают осадки. Тут бывают такие внезапные явления…
— Меня интересует — как мы будем двигаться?
— Не как, а куда? Вопрос, достойный внимания. Компаса у меня нет.
— Пожалуй лучше держаться на месте? — спросила я.
— Течение-то все равно несет. — Герман тихо двигал веслами. Муськины уши чернели на носу лодки. Платье, волосы, руки, лицо — все стало влажным.
— Холодный компресс, — засмеялась я, — хоть пошевелиться немного!
Я с силой взмахнула кормовым веслом. Карбас резко вильнул и стукнулся. Нельзя было разобрать в тумане: скала или плывшее мимо бревно?
— Удар крепкий, и течь усилится, — сказал Герман. — Начался отлив. Нас несет к океану. Довольно неприятно, что нельзя понять — в какой стороне берег.
— Смотрите, как проступает вода.
— Шпаклевка выпала от удара. Карбас — половина смерти, — пробормотал Крепе. Он взял черпак и стал быстро выбрасывать воду.
— Черпак один, — виновато сказала я, — чем бы еще качать?
— Если качать интенсивно, все равно надо передыхать, будем качать по очереди, — утешил Герман.
Он качал быстро, всплески падали за борт, но вода почти не убывала.
— Направление течения можно определить при полной неподвижности в лодке, а мы хлюпаем и мешаем. — Крепс поднял черпак, вслушиваясь и присматриваясь. Все сливалось за белой стеной. Почти не верилось, что есть мир видимых, твердых предметов.
— Как странно, — сказала я, — как в армянском анекдоте про жирафа — «не может быть». Или — как во сне… Далеко отсюда до океана, дяденька? — я засмеялась.
— Океан не ближний свет, до него не донесет, но до затопления — недалеко. Вы умеете плавать?
22
Цитата из «Маугли» Киплинга в переводе К. И. Чуковского.