Один только проектор, вызывающе сверкавший стеклами, привлекал внимание своим подчеркнуто оптимистическим видом.
Что касается письменного стола, то на этот раз он был больше чем когда-либо завален какими-то бумагами, справочниками, иллюстрированными журналами и газетами — единственное место во всей комнате, где привычный строгий порядок утратил свою власть. Раскрытые книги, лежащие как попало журналы, разбросанные вырезки из газет с подчеркнутыми заголовками и частью текста — весь этот странный беспорядок свидетельствовал либо о том, что хозяин подолгу не задерживается у своего письменного стола, так как интересы его сосредоточены где-то в другом месте, вне дома, либо о том, что основную часть свободного времени он проводит в своем любимом кресле, вытянув ноги и закрыв глаза, как бы вслушиваясь в какой-то отдаленный и едва уловимый шум. Таким я его видел в самые жуткие для него дни после той страшной истории с бактериологической диверсией и самоубийства Ирины — этот мрачный вид навсегда врезался мне в память.
Но мои наблюдения оказались не слишком точными.
— Ты ознакомился с моей фототекой? — спросил меня Аввакум. Он поставил на стол поднос с чашечками кофе.
На Аввакуме был элегантный темно-коричневый костюм.
— С какой фототекой? — спросил я, оглядываясь по сторонам. Он положил мне на плечо руку и со снисходительно-добродушной улыбкой подвел меня к книжным полкам. Рядом стоял узенький шкаф, достигавший по высоте верхнего яруса. И шкаф и полки были изготовлены из одинакового дерева и выдержаны в одном стиле. Застекленный шкаф казался как бы продолжением полок.
Как-никак я эту ночь провел в дороге, и не удивительно, что некоторые мелочи ускользали у меня из поля зрения.
Аввакум стал выдвигать из шкафа ящики. Одни из них были полны фотоснимков, другие — роликов пленки, каждая составная частица этого безмолвного мира была надписана, снабжена этикеткой, номером и еще каким-то знаком, напоминающим букву греческого алфавита.
Он предложит мне назвать какую-либо букву, любую, какая придет в голову, и я выбрал «ф». Вероятно, мне пришло на ум понятие «фантазия», так что я назвал эту букву совсем непроизвольно.
— Отлично, — кивнул Аввакум.
Судя по всему, он был доволен, и я бы сказал, даже очень доволен моим выбором.
«На какие только фантазии не тратят время незаурядные люди, — подумал я, и в этот момент мой ничем не примечательный уравновешенный характер вызвал во мне чувство истинного умиления. — Верно, у меня тоже есть слабость — сачок для ловли бабочек, но одно дело собирать коллекции бабочек и совсем другое — заниматься каким-то фото-трюкачеством».
— Тут хранятся снимки лиц, чьи собственные имена начинаются с буквы «ф». Разумеется, это лица, к которым я испытываю, так сказать, профессиональный интерес. Вот снимок бесшумного пистолета FR-59 и черепной кости, пробитой пулей этого пистолета. Посмотри, какая узкая и ровная пробоина. А вот на этой пленке еще более любопытные вещи. Она способна доставить истинное удовольствие. Минуточку!
Он начал заправлять кассету в проектор. Я затаил дыхание. «Должно быть, я сейчас увижу, как такая же пуля поражает другие органы, — думалось мне, — бедренную кость или желудок».
Я даже зубы стиснул от любопытства.
Аввакум опустил шторы, и комната погрузилась в полумрак. Затем он вынул из-под книжной полки магнитофон и взялся его налаживать.
«Чего доброго, я еще услышу хруст треснувшей бедренной кости, — подумал я. — Ведь это как-никак пуля специального назначения».
Я тихо вздохнул и приготовился.
Мои уши улавливали шелест движущейся пленки; затем послышались звуки, которые, казалось, исходили из какого-то сказочного мира, залитого волшебным светом. На стене, служившей экраном, появились дикие скалы, поросшие какими-то уродливыми, искривленными деревьями, мрак рассеялся, и я увидел таинственную горную поляну. В вихре танца, словно из небытия, появлялись ведьмы и черти, и среди них Ариэль и Оберон, Пук и Прекрасная фея…
Начало Вальпургиевой ночи.
Это было поистине чудесно! Такое я мог бы слушать и смотреть целую вечность. Мне вспомнились мои студенческие годы, галерка, первые восторги и первые сомнения. Ох, эта беззаботная юность, пора, когда я мечтал исколесить весь мир вдоль и поперек… Первые русые кудри, первая улыбка, первая счастливая бессонная ночь…
Щелкнул какой-то механизм, и от видений Вальпургиевой ночи осталось лишь темное пятно. Оборвалась и чарующая музыка. И холодный голос Аввакума сказал:
— Вот тебе еще на букву «ф». «Фауст». Балетное интермеццо.
Он раздвинул шторы, и комнату снова залил мутный свет дождливого дня.
— Сейчас я покажу тебе Прекрасную фею. Вот она. — И он протянул мне продолговатый снимок. — Это уже на букву «М»: Мария Максимова. Тебе знакомо это имя?
Мне пришлось сознаться, что я впервые его слышу. В наших краях обо всем не узнаешь — радио у меня не было, а без него как услышишь новости культурного фронта? Но что касается этой звезды столичного балета, то я, разумеется, не стал особенно упрекать себя в невежестве и промолчал.
Однако, увидев фотографию, я не мог скрыть свое восхищение.
— Что за красавица! — вырвалось у меня.
У этой «феи» и в самом деле было что-то колдовское, особенно глаза; поразительно красивые, они смотрели совершенно беззастенчиво, хоть и молодые, а уже таили опыт зрелой женщины.
— Нравится? — снисходительно усмехнулся Аввакум, ставя снимок на место.
Я уже овладел собой после первого восторга. Сунув руки в карманы, я пожал плечами:
— У нее очень красивые черты лица. Больше к этой красавице мы не возвращались.
Аввакум повел меня в музей, где он по-прежнему работал реставратором. Сквозь сводчатое окно в его мастерскую струился холодный, печальный свет. Еще ни разу мне не приходилось видеть у него столько всяких черепков — растрескавшиеся амфоры, раздавленные вазы и гидрии, разбитые статуэтки, мраморные плиты со стертыми надписями, — ступить было некуда среди этого кладбища памятников старины.
— Ты один будешь со всем этим возиться? — удивился я.
Аввакум молча улыбнулся. Он показал мне две только что реставрированные гидрии и беломраморную статуэтку женщины без головы и без рук высотой сантиметров в тридцать. Он давал пояснения таким тоном, как будто решалась судьба по меньшей мере половины человечества.
— Артемида!
Я кивнул головой, хотя вполне мог и не согласиться. Она с таким же успехом могла сойти за Афродиту, Афину и за какую-нибудь древнегреческую гетеру. У нее не было ни головы, ни рук, а ведь в остальном все женщины похожи одна на другую.
— Ее узнают по тунике и по позе, — сдержанно улыбнулся Аввакум. — В этом вот месте, у левого бедра складок нет и на мраморе неровности. Очевидно, тут находился колчан со стрелами. Туника короткая, выше колен, а правая нога и правая рука чуть выдвинуты вперед как будто она бежит иль подгоняет кого-то. Правая рука держала копье, а левая была согнута в локте. А то, что складки на правом бедре более крупные…
Он объяснял мне, а я думал: «Вот почему здесь в мастерской столько всяких черепков! Сначала надо анализировать, строить предположения выдвигать гипотезы, и лишь после долгих поисков можно установить истину. «Консервация» Аввакума как сотрудника госбезопасности оторвала его от живой жизни, и вот он с головой ушел в другое любимое дело; теперь он разгадывает тайны античного мира, восстанавливает то, чего не пощадило время.
Перед тем как нам расстаться, Аввакум сказал:
— Вечером, дорогой Анастасий, мы с тобой пойдем к очень симпатичным и приятным людям. Там ты увидишь Прекрасную фею. Это действительно очаровательное создание, и есть опасность, что ты влюбишься в нее. Смотри, не слишком увлекайся, она помолвлена, а жених се ужасно ревнив и вдобавок свирепый малый.
Пришлось срочно купить себе новый галстук. Впрочем, я давно собирался это сделать — мой галстук был слишком светлым для моего черного костюма.