Собираюсь на работу. Бреюсь электробритвой. Подходит. Целует меня грустно — я ведь ухожу от него. Говорит ласково:
— Вот теперь ты мягенький, мя-я-гень-кий… А где твоя борода?
— В бритве.
— Что? Она испугалась? Да?..
— Папа, почему «Запорожец» называют консервной банкой? Ни одну машину так не называют…
Вот и объясни попробуй!
Максим хорошо различает марки автомобилей. Как-то остановилась у ворот автомашина. Потянул меня к ней. И, как экскурсовод, начал рассказывать о машине:
— Это кузов. Это капот, а в нем мотор. Это выхлопная труба, это фары, это радиатор… А знаешь, как заводить мотор? Нажимаешь на стартер, даешь газ — и дрн, дрн, дрн…
Проходивший мимо дачник-пенсионер остановился, слушал-слушал и воскликнул:
— О время! Я взрослый и то не знаю всего, что он наговорил!
А почему же «Запорожец» называют консервной банкой?
Ура! Нам дали квартиру! Дом наш стоит на самом берегу Химкинского водохранилища. Московская Венеция!
И вот мы вошли в свое жилье первый раз с Максимом. Комнаты светлые, солнечные, чистые. Максим не был еще в такой квартире. Ходил по комнатам и все оглядывал расширенными глазами.
Вышли в лоджию. Я поднял его па руки. И перед нами — Москва с четырнадцатого этажа. Он широко раскинул руки и закричал:
— Па-а! Па-а-па!..
И больше ни слова. Только глазами обводил всю великолепную панораму.
Может быть, это запомнится ему на всю жизнь.
Вернулись в комнату. Прошелся, покачивая плечами. Присел на диван, притронулся к полировке пальцем. Встал. Потрогал сервант, шкаф: все это тоже отличалось от старой бабушкиной мебели.
Подошел ко мне.
— Папа, пойдем еще над Москву!
Вышли ночью в лоджию. Огни, огни, огни…
— Смотри, папа, сколько звездочек на землю упало!..
Едем в детский сад к станции метро «Аэропорт». Трудно садиться в автобусы. Они переполнены. Пропустили один. Другой. Пятый. Наконец пытаемся втиснуться во что бы то ни стало. И никак. И вдруг Максим как закричит:
— Люди! Пустите!..
Автобус грохнул в смехе. И конечно же нас впустили в автобус и даже уступили место.
Дорога до метро была озарена улыбками.
В автобусе Максима то и дело спрашивают: как его зовут? Сколько ему лет? Где живет?
Смотрит на говорящего и молчит. И в глазах: что вы задаете надоевшие мне вопросы? На них уже не хочется отвечать.
И не отвечает. Пассажиры иногда делают вывод: нехороший мальчик, невежливый.
А что б самим подумать о своих вопросах!
Были в Лукино. Пошли в лес за елкой. Я говорил ему, что попрошу ее у Деда Мороза. Пока сын разглядывал елочки, я незаметно срезал маленькую елку. Тут и подошел Максим.
— Ну вот, мальчик, Дед Мороз и подарил нам елку.
— А где он?
— А он ушел за эти вот заснеженные ели.
Максим всматривается.
— А где же его следы, папа?
Дед Мороз для него живой человек. А люди (Максим, оказывается, это уже хорошо знает) оставляют следы.
Как-то гуляли по набережной канала. В проруби купались зимние купальщики.
— Это «моржи», сынок. Видишь, как они закалились, холод им нипочем!
Позже, месяца через два, купил ему игру «Зоологическое лото». Рассматриваем на картинках морских животных.
— Вот это кит, — объясняю. — Вот тюлень, вот морж…
— Морж? — удивленно перебивает меня Максим. — А у нас на канале не такие!
Ушли далеко от дома. Он виден теперь весь.
— Погляди, папа, а наш дом самый, самый, самый высокий!
В лифте, если кто из попутчиков включает этаж ниже нашего, он не преминет сказать:
— А нам на четырнадцатый!
Ехал в лифте с мамой. На одном из этажей в лифт ворвалась группа подростков — с криком, смехом. Максим очень испугался. Расплакался. Несколько дней рассказывал об этом случае.
— Я с мамой… в лифте… хулиганы…
Долго потом не хотел заходить в лифт. То и дело спрашивал:
— А хулиганов там нет?
С лифтом связан и другой страх Максима. Как-то, испортившись, лифт остановился внезапно, когда мы еще не доехали до своего этажа.
Чувство страха жило в нем очень долго. Несколько дней после этого случая приходилось подниматься и спускаться пешком по лестнице. Возвращаясь из детского сада, еще только садясь в автобус возле станции метро «Аэропорт», он беспокойно спрашивал:
— А лифт работает? Его не испортили хулиганы?
В лифте весь как-то сжимался, затихал. И облегченно вздыхал, когда выходил из него.
Лифт — великое испытание для Максима. Остановки в пути до сих пор пугают его.
Обиделся. Взял подушку, ушел с ней в дальний угол, лег на нее и жалуется:
— Родная подушечка, обидели Максимочку…
Так часто. Жалуется игрушкам, вещам. Жалуется солнцу, баржам на канале…
— Папа, баба Наташа взяла палку и так меня била, так била.
— Ну как же, как же она тебя била?
— По голове! — отвечает, не задумавшись, но убежденно.
Сочиняет и сам верит в это.
С месяц Максим живет у бабушки Груни и дедушки Пети в Россоши. Приезжаем туда и мы с мамой. Страшно обрадовался. И сразу же:
— Папа, пойдем смотреть паровозики!
— Куда?
— Я знаю, папа. Пойдем! Там нас-то-я-щие! Нас-то-я-щие!..
До поездки в Россошь он видел только игрушечные паровозы.
Пришли к деду Семену. А у него в загородке две свиньи — Мариванна и Иван Иваныч. Рассматривает их с величайшим любопытством.
— Смотри! Да смотри же, папа, хвостики! Смотри, пятачок!.. А о чем они хрюкают?
Сам уже испачкался об ограду.
— О чем?.. — Я выждал время и стал фантазировать, о чем могут перехрюкиваться свинки. Сказал, что они, видимо, узнали в нем своего, так как у него грязные руки и он лезет куда попало. Очень похож малыш на них, этих чушек…
Максим прервал меня:
— Знаешь, папа… свинки сказали — хватит о них разговаривать.
И ушел от загородки.
С неделю как вернулись из Россоши домой. Собираемся гулять. Поторапливает маму.
— Ходим. Було ж врэмя тоби собратьця!..
Украинское в языке — это от дедушки Пети и бабушки Груни. Вот так внезапно и выдаст по-украински!
Учить бы его сейчас языкам.
Играю на гитаре. Долго смотрит. Видимо, ему кажется, что играть — простое дело.
— Пап, дай я…
Даю ему гитару. Трогает струны, прислушивается. И возвращает гитару мне.
— Я не уме-ею…
Смущенно так.
Вдоль Большой набережной отцветают осины. На асфальт падают сережки, прямо к нашим ногам.
— Папа, смотри, как похожи на гусениц.
Очень точное сравнение.
Мать вышла из кухни и машинально погасила там свет.
— Что же ты свет выключила? — закричал в темноте Максим.
— А что такого? — отозвалась Люда.
— Да здесь же… ребенок! — сказал сын.
Год четвертый
Не хочет ходить в детский сад. То и дело просит со слезами:
— Папа, не води меня туда! Папа!..
Расставаться с ним в детском саду — мука. Отдираешь его от себя. Плачет навзрыд. «Зачем же ты оставляешь меня здесь?!»
И вот снова.