Изменить стиль страницы

И когда Шо-Пир говорил о себе, что он только маленький человек, а что за горами есть действительно знающие, умные, высокие люди, — Бахтиор таких людей представить себе не мог. Иной раз, открывая свою душу, Бахтиор говорил об этом Шо-Пиру, а тот добродушно посмеивался: «Ты, Бахтиор, станешь умным и знающим, таким же большим, как те люди, за пределами гор… И тогда, наверное, забудешь меня, а если вспомнишь — скажешь: «Вот жил я когда-то в глухой щели, в Сиатанге, и был там у меня знакомый, так себе человек, но я по глупости своей думал, что он очень умен!» И, наверное, здорово посмеешься тогда!»

— Нехорошо шутишь! — горячился Бахтиор. — Хочешь, скажи только слово, я выну сердце свое ножом, поглядишь тогда, чистое ли оно.

— Ну и дурнем будешь! Кому нужно твое сердце? Возьми-ка лучше букварь да покажи мне, чему научила тебя Мариам… Посмотрим, так ли ты слушаешься меня, как говоришь? Двадцать лет тебе, Бахтиор, а до сих пор читать не научился!

Бахтиор обижался и уходил от Шо-Пира, но потом все-таки возвращался к нему с букварем и читал по складам, запинаясь, краснея, стыдясь и стараясь уверить Шо-Пира, что в следующий раз будет читать свободно и гладко.

Как же можно ревновать к Шо-Пиру Ниссо? Ведь она тоже хочет, чтоб Шо-Пир похвалил ее за беглое чтение! Ведь она тоже хочет узнать у него, как сделать людей счастливыми. Ведь она тоже думает о больших людях — там, за пределами гор, — и хочет все о них расспросить. Пусть глядит на него, разве может она думать о Шо-Пире иначе, чем сам Бахтиор?

Вот как все хорошо получилось: такая девушка живет рядом, в одном доме, под одной крышей. И разговаривает просто, и никто другой из мужчин не проводит с ней дни…Как хорошо, что теперь советское время: будь другое время, разве не вернул бы ее себе Азиз-хон! Разве помечтал бы Бахтиор, что такая девушка, может быть, станет его женой? Родителей у нее нет — не у кого просить, и о богатствах можно не думать — никому не надо платить за жену, хотя Бахтиор готов был бы отдать хоть тысячу овец и баранов, если б были стада у него…

Но нельзя жениться, если Ниссо не захочет, если она не любит. Как узнать об этом, не спрашивая ее? На все что угодно готов Бахтиор, только не на такой вопрос. Разве повернется язык? Может быть, она и не догадывается, что Бахтиор ее любит?

Вот они вместе спускаются по тропинке. Ветер свиреп. Ниссо говорит: «Холодно, Бахтиор!» Он скидывает с себя халат, набрасывает на нее так, что ни головы, ни плеч ее не видно, только смуглые икры над раструбами отогнутых шерстяных узорных чулок. А он, скрестив руки на голой груди, в одной рубашке, в белых шароварах, ежась, пробирается сквозь пургу. Ниссо, наверное, не думает, что ему холодно! Нет, конечно, ему не холодно, ему хорошо, — ведь не в чей-либо чужой, а в его халат она так доверчиво кутается. Любит? Не любит?

Вот у него разорвался рукав, и они рядом сидят у огня, и она кладет на рукав большую заплату; прежде нашивала ему заплаты Гюльриз, а теперь это делает Ниссо, сама предлагает. Огонь шипит, и пальцы ее быстры, как тонкие язычки огня, — такие же горячие, должно быть, у нее пальцы. Взять бы их в свои руки, и сжать, и приложить к сердцу, чтоб почувствовала она, какая стукотня у него в груди! Нельзя! Можно только молча смотреть на пальцы Ниссо, на склоненное над шитьем, в прядях растрепанных кос, лицо, — взглянет ли на него или будет так сидеть молча, задумавшись о чем-то, ему неведомом? О чем? О чем? Никак не узнаешь этого, пусть думает она, о чем хочет, только дольше бы пришивала заплату, только не отняла бы небрежно подогнутую ногу, которой, сама того не заметив, чуть-чуть касается его руки. И если кончит шить и прямо, чисто взглянет ему в глаза и очень дружески скажет: «Крепко пришила, Бахтиор, не рви больше, просто надоело мне шить, даже Шо-Пир говорит, что ты очень небережлив…» — то вот все и кончится, нужно будет встать, отойти. А все-таки пришивает заплаты ему!… Любит или не любит?

Вот поздно вечером он приходит в пристройку. Мариам и Ниссо еще не спят и о чем-то болтают. Сколько могут болтать женщины, всегда у них есть о чем говорить!

Он вынимает из-за пазухи обтрепанную книжку.

— Хочу я спросить у тебя, Мариам: пятнадцать и три четверти метров сукна продавец разделил на три части — это по пять с половиной будет?

И знает, что Мариам рассердится, но пусть она думает, что он такой глупый, — не может правильно сосчитать! Только бы побыть здесь еще хоть немного, только б увидеть, что глаза Ниссо все такие же, не изменились ничуть. Скажет ему доброе слово на ночь или, зевнув, промолчит?…

Нет, он сам не заговорит, пусть не подумает она, что он зашел сюда ради нее! Скажет Ниссо ему слово — любит, не скажет — наверное, не любит!

Как после всего этого высказать Ниссо то, чем всю эту долгую нескончаемую зиму полны его думы? Нет, никогда об этом он не заговорит с нею! Странно даже, что у человека от дум голова может идти кругом и что думы могут мешать ему спать. Никогда прежде не знал Бахтиор бессонных ночей.

Однажды вечером, когда Ниссо и Мариам ушли к Рыбьей Кости, измученный сомнениями Бахтиор решил открыть свою душу Шо-Пиру и попросить помощи у него. Вошел в комнату Шо-Пира и остановился в дверях. В табачном дыму, охватив пальцами голову, Шо-Пир читал за столом ту самую книгу, которую Мариам переводила своим ученикам в школе.

— Что, Бахтиор? — не оглянулся Шо-Пир.

— Ничего. Так пришел, — Бахтиор на цыпочках подошел к столу, сел на скамейку рядом с Шо-Пиром и, чувствуя, что тот увлечен книгой, стал вырезать на столе изображение козла.

— Не порти стол! — наконец оторвался от книги Шо-Пир. — Что делаешь?

— Я думаю…

— О чем?

— Ты большой человек, Шо-Пир… Сердце твое всегда ко мне светлой стороной обращено, так?

Шо-Пир закрыл книгу: если Бахтиор заговорил столь торжественно, то, надо полагать, неспроста.

— Та-ак… Вроде луны мое сердце, значит?

— Почему вроде луны? — не понял Бахтиор и, запинаясь от сложности надуманной фразы, произнес: — Когда лед, как в горах, э-э… лежит на душе, значит, в душе зима… солнце придет ли?

— По-русски говоря, кошки у тебя скребут на душе — это ты хочешь сказать мне?

— Вот это! — обрадовался Бахтиор. — Барсы, наверное, не кошки.

— Пусть барсы! В чем дело, говори прямо.

— Плохо дело, Шо-Пир…

— Почему плохо?

— Сказать тебе или нет?

— Тьфу, черт, да ну говори же!

— Прямо сказать… — Бахтиор склонил голову над столом. — Я сумасшедший, наверно… Скажи, Ниссо, чтобы она за меня замуж пошла!

Шо-Пир поперхнулся махорочным дымом. Он давно уже приготовился к неминуемому разговору о женитьбе Бахтиора, хотя сам Бахтиор до сих пор молчал о своих намерениях. Приготовился, потому что давно уже все решил, и, решив, всю зиму не выдавал себя ни единым жестом, запрещая себе даже взглянуть на Ниссо лишний раз. Дружба и доверие Бахтиора, надежды Гюльриз, сама его мысль о создании первой советской семьи в Сиатанге — и все рухнуло бы сразу, если б он решил не так, а иначе. И, конечно, если бы у Ниссо и Бахтиора все определилось само собой, он выразил бы радость. Но сейчас… неужели ему предстоит еще и такое испытание?

— Жениться решил? — выдохнув глубокую затяжку дыма, спросил Шо-Пир.

— Хорошо будет, думаю…

— Конечно, хорошо… Пора! Ниссо еще слишком молода, пожалуй, но это не беда, подождет. Пусть пока объявится твоей невестой. Что ж, она, значит, рада?

Бахтиор замялся:

— Я же прошу тебя, Шо-Пир, скажи ей ты… Не знаю я, рада она или нет.

— Но ты не купец и не хан, что покупаешь жену, не спрашивая. Она сказала тебе, что согласна?

— Ничего ты не понимаешь сегодня, Шо-Пир! — рассердился Бахтиор. — Я не спрашивал. Ты спроси. Если я спрошу, она скажет «нет»; если ты скажешь, разве она откажет тебе?

— Дурень ты, Бахтиор! Разве такие дела другие решают? Ты ответь просто: любишь ее?

— Наверное, люблю.

— А она тебя?

— Вот не знаю.

— Ну так пойди к ней и узнай.