— Ого, аппетит у визиря не так уж плох! — воскликнул Боур по-немецки. Выражать эмоции на родном языке ему было гораздо удобнее.
Румянцев сердито сдвинул брови.
— Какие сведения собраны о новом визире?
— Сведения зело скупые. До назначения визирем Махмет-паша предводительствовал в Боснии. По слухам, человек смелый, решительный, но чрезмерно самонадеянный.
Румянцев стал медленно прохаживаться по комнате. Генералы молча ждали его решения. Фирман визиря побуждал к раздумьям. Было над чем подумать. Осуществление турками своих планов могло поставить перед русской армией серьезные трудности.
Ступишин заметил, что вступление в должность нового визиря уже сказалось на поведении турецких войск. Они стали вести себя агрессивнее, создавая угрозы то в одном месте, то в другом. В своих устремлениях турки особенно настойчивы на подступах к столице Валахии Бухаресту, где имеют за спиной сильную крепость Турну…
— Желай смотреть карта, — снова стал говорить по-русски Боур. — Карта карош язык имеет, карта много сказать умеет.
Ступишин ответил, что в распоряжении главной квартиры нет карт неприятельской территории, как нет описаний крепостей.
— Я знаю эти места, — сказал Кречетников, обращаясь к фельдмаршалу, — если, ваше сиятельство, дозволите дать мне корпус, Турна будет покорена в две недели.
— Нет, генерал, в Валахию вы не поедете, — сказал Румянцев. — Вам придется выехать в Польшу, чтобы заменить там командира тамошнего корпуса генерал-поручика Эссена, который просится в отпуск на лечение. — Подождал, не последуют ли со стороны Кречетникова возражения, и, поскольку таковых не было, продолжал: — Я забыл, господа, сообщить вам тревожную весть: польские мятежники под руководством полковника французской армии и других офицеров напали на наши отряды, заставили их отступить и сейчас угрожают Кракову.
Сообщение главнокомандующего было воспринято генералами так, словно это таило в себе для армии большую опасность, чем фирман визиря. Всем было ясно, что с переходом в наступление польских конфедератов обстановка на театре войны может резко усложниться. Сами по себе конфедераты с их разоренными мелкими отрядами не представляли большой опасности. Но заодно с ними были французы, на их стороне могли выступить также австрийцы, враждебность которых к России становилась все более очевидной. Наконец, на их сторону могли перекинуться польские коронные войска, верность которых королю Станиславу внушала серьезные сомнения.
По поводу последней опасности генерал-поручик Эссен доносил, что в местах расположения его войск сторону конфедератов готовы принять до 40 тысяч поляков, способных владеть оружием.
— Может быть, стоит укрепить наш польский корпус новыми войсками? — осторожно предложил Ступишин.
— Пока не вижу необходимости, — возразил Румянцев. — Войска нам понадобятся здесь. К тому же к Кракову направляется с отрядом генерал Суворов, а Суворов сражений еще не проигрывал.
— Мне кажется, — снова перешел с русского на немецкий язык Боур, — свои действия польские конфедераты соизмеряют с планами визиря.
— Не только визиря, — подхватил его слова Румянцев. — Мне думается, не последнюю роль тут играет Венский двор. Так или иначе, — продолжал он, — мы не должны оставаться в бездействии. Надо возобновить наступательные действия, чтобы не дать противнику перехватить инициативу.
— Но хватит ли сил, чтобы иметь верх?
— А разве в прошлую кампанию мы были сильнее? Наступать, только наступать. Лучшего решения я не вижу, — закончил Румянцев с решительным видом.
В тот же день поздно вечером состоялся военный совет, а через сутки барабанщики пробили генеральный марш, и армия, снявшись с зимних квартир, выступила в поход.
Глава III
Беда границ не признает
В центральную Россию пришла моровая болезнь — чума. Нежданно. Пришла и засвирепствовала со всей своей сатанинской лихостью. И застонал, заохал от горя российский народ:
— Уж не Бог ли нам наслал такое за грехи тяжкие?
Екатерина II, отдыхавшая в Царском Селе, сначала не видела в моровой болезни большой опасности. Ей почему-то думалось, что чума имеет южную природу и в северные места не пойдет. Но оказалось, что север чуме тоже доступен. И когда императрице донесли, что в Москве от этой болезни стали вымирать целые улицы и там случился даже в связи с той болезнью настоящий бунт[36], она выехала в Петербург обсудить положение на военном совете.
Более полной информацией о распространении чумы владел граф Григорий Орлов. На заседании совета он доложил, что по всей Москве вводятся карантинные запреты. В одном из монастырей открыта чумная больница. За городом для погребения умерших устроено десять кладбищ. Горожанам запрещено носить покойников в церкви для отпевания. Все запреты учинены в интересах самих же жителей, в интересах избавления их от страшного бедствия. Тем не менее чернь им воспротивилась, подняла бунт, разгромив Чудов монастырь и убив архиепископа Амвросия…
— А где был в это время генерал-губернатор?
— Граф Салтыков еще до бунта уехал в свою деревню. Покинули Москву также губернатор Бахметьев и обер-полицмейстер Юшков. Один генерал Еропкин остался, на него теперь надежда.
Императрица обратила взор к князю Голицыну:
— Может ли чума поразить армию?
— Боюсь, ваше величество, что сия болезнь там уже злодействует. Доктора Румянцева называют ее заразной лихорадкой. Она уже унесла сотни жизней.
— Почему же молчит граф Румянцев?
— Им открыты новые госпитали, вводятся разные строгости. Кстати, граф ходатайствует об увеличении жалованья медицинским чинам.
— Ежели сие считаете разумным, надобно увеличить.
— Нужна апробация вашего величества.
— Считайте, что она уже есть.
После небольшой паузы императрица снова заговорила с Орловым.
— Граф, — сказала она, — я прошу вас самому выехать в Москву и на месте принять меры, кои найдете необходимыми для пресечения чумы. Нельзя допустить, чтобы сия зараза дошла до Петербурга.
— Слушаюсь, матушка, — тотчас отозвался Орлов. — Постараюсь выехать сегодня же.
Когда о чуме и возможностях ее искоренения было сказано все, что можно было сказать, наступил черед говорить первому министру Никите Панину. Члены совета пожелали услышать от него правду о переговорах с европейскими странами, согласившимися содействовать России в деле заключения мира с Портой. Мир! Никогда еще он не был так нужен, как сейчас. Необходимость его заключения диктовалась тяжелейшим положением в стране. Два неурожайных года кряду, а теперь еще это новое бедствие — чума… Если войну не остановить, кто знает, во что она может обернуться.
— Что слышно нового из Вены?
— Пока ничего, — отвечал Панин. — Кауниц по-прежнему противится одобрению наших условий договора с Портой. У меня складывается впечатление, что он готов даже пойти на заключение с Портой союза, лишь бы та не шла нам на уступки.
— И как же нам теперь быть?
— Придется отказаться от прежних требований, предъявить самые умеренные. Иначе мы не сможем заключить мира.
— Как отказаться? — возмутился Орлов. — Ради чего тогда мы кровь солдат своих проливали?
— Нам нечего смотреть на австрийцев, — поддержал его граф Чернышев. — Австрийцы ищут для себя выгоды. Я их еще по Семилетней войне знаю.
— Воодушевленный поддержкой Чернышева, Орлов заговорил с еще большей решительностью:
— Надо продолжать войну до победного конца. Никакие посредники нам не нужны. Будем воевать до тех пор, пока турки сами не запросят мира на наших условиях.
— Но против нас почти вся Европа, — начал горячиться Панин, что на него, отличавшегося похвальным хладнокровием, было не похоже. — За спиной Турции стоят Австрия, Франция, могут выступить также Испания, Швеция, Дания. Я уже не говорю о польских конфедератах.
— О конфедератах не стоит говорить, Суворов их разогнал.
36
Так называемый «чумной бунт» произошел в Москве в сентябре 1771 г., во время эпидемии чумы. Взрыв был вызван голодом и полицейским произволом. Восставшие убили архиепископа Амвросия, пытались ворваться в Кремль. Бунт был подавлен войсками.