Румянцев не имел желания тратить на переговоры много времени. Да и сами татары понимали, что русским не до них, поэтому старались быть краткими. Они объявили, что их орды готовы прекратить против русских военные действия, но русские должны дозволить им беспрепятственно и без риска для жизни пройти в Крым. Румянцев на это ответил, что татарам надобно решительно отложиться от турок, покориться русским, в противном случае их ожидает та же участь, что и турок при Кагуле. Все это он высказал с таким решительным видом, что не оставил мурзам никаких надежд на торг. Они обменялись взглядами и тотчас стали откланиваться. Один из них при этом заметил, что Панин-паша не такой сердитый, как Румянц-паша, и они быстрее найдут с ним общий язык.
Хотя встреча с татарами не дала никаких результатов, Румянцев остался ею доволен.
— Я думаю, господа, — сказал он, — Кагульская битва принудила подумать о мире не одних татар. Придет время, и запросит мира сам верховный визирь.
В это время палатка дрогнула от пушечного залпа. Олиц сказал:
— Петр Александрович, сие есть сигнал к началу пира. Прошу распорядиться.
«Наипаче приметили мы, колико военное искусство начальника, вспомоществуемое порядком и доброю волею подчиненных ему воинств, имеет не числом, но качеством преимущество над бесчисленными толпами неустроенной сволочи. Разбивши при реке Ларге 7 числа июля хана крымского и трех пашей, несравненная армия наша свету показала уже тому пример, но пример сей вяще возобновлен был 21 числа, когда многочисленная турецкая громада по весьма упорному сопротивлению была превосходною твердостью и храбростью наших воинов обращена в небытие… Самая опрометчивость янычар, прорвавшихся в каре генерал-поручика Племянникова, служила к умножению доказательством вышеописанной истины. Одно ваше слово «стой» проложило путь новой славы, ибо по сие время едва ли слыхано было, чтоб в каком-либо народе теми же людьми и на том же месте вновь формировался разорванный единожды каре на виду неприятеля и чтоб еще в тот же час, идучи вперед, имел он участие в победе. Но если такова была слабейшая часть, то какову же вообще приобрело похвалу победами и славою увенчанное наше воинство. Для оказания оному нашего монаршего благоволения и удовольствия, во-первых, обращаемся к вам, как умевшему разумом, искусством и храбростью приготовить с помощью Всевышнего победы и пользоваться оными и в лице всех вам подчиненных, отдавая сию справедливость и достойную похвалу, всемилостивейше пожаловали вас генерал-фельдмаршалом.
Полководцу, прославившемуся победами, первую часть нашли мы приличною. По вас же заслужили удовольствие наше и признание весь генералитет, а наипаче генерал Олиц, генерал-поручики: Племянников, граф Салтыков, князь Репнин и генерал-квартирмейстер Боур, также и другие, в помянутой реляции вашей означенные чины, их отличною храбростью и усердием в знак сего пожаловали мы первых золотыми шпагами; из числа же вторых, генерал-майоров князя Долгорукова и Мелисино, да полковника графа Воронцова — кавалерами ордена Святого Георгия в третий класс… За сие жалуем мы всех участвовавших в победе унтер-офицеров и рядовых медалями, а всех, как наших, так и чужестранных волонтеров обнадеживаем особливым нашим благовением…»
(Из рескрипта Екатерины II П. А. Румянцеву от 27 августа 1770 г.)
Глава VII
Эхо Кагула
После сражения при Кагуле верховного визиря Халил-бея стало не узнать. Был полон воинственной страсти, потрясал саблей, угрожая русским беспощадным уничтожением, и вдруг сник. Истощился. Словно проткнутый гвоздем бычий пузырь.
Войска его отступали, и он оказался беспомощным остановить бегущие толпы, организовать сопротивление противнику. Переправившись через Дунай, в Исакчу, неудавшийся полководец укрылся в своем шатре и, сказавшись больным, приказал никого не принимать, кроме казначея и начальника местного гарнизона. А сей начальник Али-паша, человек опытный в военных делах, со здравым разумом, уже был тут как тут. Его погнала к нему страшная весть, доставленная с той стороны Дуная бежавшими пашами.
— О визирь, — сказал он, желая утешить несчастного повелителя, — все в руках Аллаха. Еще, видно, не пришло время, чтобы русские были повержены в прах.
— Ты прав, дальновидный паша, — сказал в ответ Халил-бей. — Хотя я и послан султаном победить русских, Аллах определил их судьбу иначе.
Визирь попросил Али-пашу взять в свои руки руководство переправой остатков войск с левого на правый берег Дуная, собрать их в один лагерь и тем положить начало к восстановлению боеспособности армии.
— Я возьму все это в свои руки, о визирь! — пообещал Али-паша.
— Попутно постарайтесь усилить своими янычарами придунайские крепости: нельзя допустить, чтобы они попали русским.
— И это сделаю, о визирь!
— Знайте же, — предупредил Халил-бей, — я болен и все надежды возлагаю на вас. Да поможет вам Аллах!
Недуг верховного визиря был не таким уж опасным, как мог показаться его служителям. Обычное нервное потрясение. В обществе наложниц и милых танцовщиц, которые еще оставались в Исакче, он быстро утешился, хотя и продолжал не показываться в лагере. В его покои вход по-прежнему разрешался только двоим — казначею да начальнику гарнизона. Последний обычно приходил с докладом о положении на театре войны.
Положение представлялось удручающим. Турецкие войска отступали всюду. Русские уже овладели Измаилом, Килией, угрожали другим крепостям. Крепость Бендеры, обложенная армией Панин-паши, еще держалась, но судьба ее была предрешена…
Неудачи подорвали воинственный дух мусульман. Все только и думали, как бы поскорее вернуться к своим семьям. Многие спаги уже распродали своих лошадей. В войсках усиливались волнения. Янычары распускали слух, что во всем виноват он, верховный визирь, и надобно, мол, поставить на его место другого. Брожение в войсках еще больше усилилось, когда дошла весть об уничтожении русскими турецкого флота в Чесменской бухте. Ходили слухи, что в Константинополе против султана якобы восстала часть горожан, намеревавшаяся свергнуть его с престола.
— О великий визирь, — говорил Али-паша, — я не вижу иного пути, как искать с русскими мира. Езжайте в Константинополь, упросите султана. Только вы один можете возбудить в нем желание к прекращению войны.
Визирь уклончиво отвечал, что у султана есть другие советники, которые без него могут внушить ему мысль о мире. На другой день после этого разговора он написал письмо брату Осман-бею, своему наместнику в Константинополе. Он писал, что Оттоманская империя находится сейчас в таком положении, что ему, Осман-бею, надобно именем визиря призвать муфтия[31] и других государственных мужей склонить султана к миру.
Только спустя две недели Халил-бей узнал, какие ужасные последствия вызвало его письмо. Исполняя волю старшего брата, Осман-бей собрал совет главных лиц и, пользуясь присутствием на нем самого султана, смело заявил, что войну с Россией надо кончать, поскольку эта война ничего не даст империи, кроме страданий и унижения. Султан налился страшным гневом. Подойдя к наместнику, он выхватил саблю и одним махом срубил ему голову.
Расправа султана с наместником визиря, выступившим за мир, вызвала в Исакче настоящую бурю. Янычары завладели Магометовым знаменем и стали собираться в поход на Константинополь для свержения зарвавшегося монарха. Визирь оказался бессильным подавить бунт. Положение спас армейский казначей, пользовавшийся всеобщим доверием. Пугая янычар приходом русских в Константинополь, покорением ими всей империи, он уговорил их остаться на Дунае защищать Исакчу. Согласившись, янычары, однако, потребовали, чтобы казначей сам поехал к султану и передал их требования, которые заключались в следующем: 1) вернуть в прежнее достоинство бывшего визиря Муссина-Заде, пострадавшего за высказывания против объявления войны России; 2) употребить все средства к заключению мира; 3) освободить русского посла Обрескова и его свиту, находящихся под стражей, и отдать им должные почести; 4) считать отныне русских лучшими приятелями Порты.
31
Муфтий — духовное лицо у мусульман, соответствующее христианскому епископу или митрополиту.