Трактат состоял из 28 параграфов. Согласно этим параграфам, русско-турецкая граница на юго-западе устанавливалась по Бугу, а на востоке — по Кубани. Таким образом, к России отходила часть Северного Причерноморья, расположенная между Днепром и Бугом, Азов с прилегающей территорией и Кабарда. Крымское ханство отделялось от Оттоманской империи, которая признавала его независимость с сохранением, однако, зависимости татар от турецкого султана в делах религии. К России отходили две важнейшие крымские крепости Керчь и Еникале, обеспечивавшие беспрепятственный проход русских кораблей из Азовского моря в Черное. На Азовском море, кроме Азова, Россия приобретала также Таганрог, а в устье Днепра — крепость Кинбурн. Трактат давал русским кораблям гарантию Свободно проходить из Черного моря в Средиземное и обратно, плавать по Дунаю, приставать к турецким пристаням, ходить по каналам и другим водным сообщениям империи. В отношении торговли в пределах Оттоманской империи русские купцы получали такое же право, каким уже пользовались Англия и Франция. Особым «сепаратным артикулом» Оттоманская Порта обязывалась уплатить Российской империи за «убытки военные» в три года и в три срока в переводе на русские деньги 4 миллиона 500 тысяч рублей.
Мирный трактат предоставлял России право оказывать покровительство всем христианским подданным Оттоманской империи. Включение сего параграфа должно было, по мнению Румянцева, не только облегчить участь славян, греков, румын, молдаван, страдавших от турецкого ига, но и вместе с этим обеспечить со стороны этих народов поддержку политики России на Балканах и Кавказе.
Процедура подписания договора продолжалась недолго. Как впоследствии доносил Румянцев императрице, трактат был учинен — «без всяких обрядов министериальных, а единственно скорою ухваткою военного, соответствуя положению оружия с одной стороны превозмогающего, а с другой — до крайности утесненного».
— Я позволю себе напомнить, господа, — обратился к турецкой делегации князь Репнин, — что заключенный нами договор должен быть скреплен подписями и печатями верховного визиря и фельдмаршала графа Румянцева. Его сиятельство граф Румянцев считает, что размен ратификациями должен состояться не позже чем через пять дней.
Ресми-Ахмет-эфенди склонил голову, выражая тем свое согласие.
После того как дело было сделано и заключительное заседание закрылось, Репнин поспешил с подписанным уполномоченными трактатом к главнокомандующему. Румянцев ждал его в своей палатке вместе с сыном, одетым по-дорожному.
— Виват, ваше сиятельство! Мир подписан!
Они крепко обнялась. Молодой Румянцев смотрел на их восторженными глазами и улыбался, счастливый.
— А ты почему медлишь? — с шутливой строгостью напустился на него отец. — Прикажи подать коляску — и с Богом в Петербург!..
В палатку толпой вошли Воронцов, помогавший Репнину в переговорах с турками, Глебов, Игельстром и другие генералы. Они стали шумно поздравлять Румянцева. Именно ему, этому человеку, принадлежала главная заслуга в победоносном завершении трудной войны. Пять лет боролся он с сильнейшим противником и во всех сражениях выходил победителем. Он показал себя не только великим полководцем, но и замечательным дипломатом. Он сделал то, чего не могли добиться на мирных конгрессах ни Орлов, ни Обресков.
— Не мешало-бы по сему случаю пир закатить, — промолвил Глебов, любивший повеселиться.
Ему возразили:
— Подождем подписи верховного визиря.
Многим еще не верилось, что все будет так как решено уполномоченными.
Глава X
Посольство в Константинополь
Как только договор о мире был подписан верховным визирем, Румянцев поручил доставить сей документ на ратификацию императрице князю Репнину. В этот день лихорадка вновь свалила его, и последние наставления именитому курьеру он давал уже лежа в постели. У него был такой страдальческий вид, что в течение всего разговора князь испытывал желание испросить дозволения остаться в лагере, чтобы быть с ним рядом, а в Петербург послать кого-нибудь другого.
Угадывая его мысли, Румянцев хмурился; а потом, вдруг сказал:
— Не думай обо мне худо. Бог даст, не умру. Не пройдет и трех дней, как снова буду на ногах.
— Я всю дорогу буду молиться, чтобы Бог поскорее вернул вам здоровье, — промолвил Репнин.
Румянцев ошибся, полагая, что сможет быстро подняться на ноги. Болезнь затянулась, и по настоянию доктора он со штабом переехал в Фокшаны, где имелись более благоустроенные помещения. Доктор требовал соблюдения полного покоя, но безделье отзывалось в нем еще большим мучением, чем сама болезнь. Румянцев не мог лежать как труп. Он требовал, чтобы ему докладывали о всех событиях в армии, давал по этим докладам необходимые распоряжения, собственноручно писал ответы на приходившие в его адрес письма. А писем приходило много. Из Петербурга, Москвы и других городов. То были письма с выражением восхищения по случаю заключения мира.
Им восхищались не только соотечественники. Им восхищалась вся Европа. Прусский посланник в Константинополе Цегелин, с которым Румянцев поддерживал постоянную связь, в одном из писем писал: «Я не льстец какой-нибудь, но я не могу удержаться, чтобы не сказать, что Ваше превосходительство вели войну как хороший генерал и, ловко воспользовавшись обстоятельствами, заключили мир как искусный министр. Вся слава этого мира принадлежит вам».
Мир! Это то, к чему Румянцев всегда стремился. Но хотя мир был подписан, фельдмаршал еще не мог чувствовать себя спокойным. Уж слишком много было противников сего акта как в европейских странах, некогда подтолкнувших Турцию на войну, так и в самой Турции.
В конце июля в Фокшаны пришла весть о скоропостижной кончине верховного визиря Муссина-Заде. После подписания мира визирь вознамерился отправиться в Константинополь, но едва доехал до моря, как его постигла смерть. Это было столь неожиданно, что Румянцев почувствовал новый приступ болезни. В голову полезли всевозможные предположения. Смерть верховного визиря могла быть следствием тайных интриг Сераля или враждебной ему партии, а может, даже следствием султанского приговора. В последнем случае только что заключенный договор мог быть объявлен недействительным, а ответственность за содеянное взвалена на покойника.
Румянцев распорядился послать в расположение турецких войск агентов с целью установления истинных причин прискорбного события. Он успокоился лишь после того, как его убедили, что визирь умер естественной смертью от старой болезни сердца, которая резко обострилась по дороге в Константинополь.
Вместо усопшего новым визирем султан назначил Мегмет-Измет-пашу. И перед Румянцевым снова возникли мучительные вопросы: что он за человек, этот новый визирь, какого направления ума, каково его отношение к России, к мирному трактату? Румянцев обратился со всеми этими вопросами к Цегелину. Тот ответил незамедлительно, но полную характеристику новому визирю дать воздержался. Он написал только, что Мегмет-Измет-паша известен как человек хорошего характера. И ничего другого. Впрочем, в письме прусского посланника содержались сведения, проливавшие свет на настроения в Порте, — сведения, которые Румянцев очень желал знать. Посланник писал: «Хотя народ, кажется, вообще доволен заключенным миром, тем не менее министерство и особенно улемы иначе об этом думают. Они сильно осуждают покойного Муссина-Заде и уполномоченных его, но тем не менее вино налито, нужно его выпить! Они не в таких обстоятельствах, чтобы отменить подписанное покойным визирем. Эти господа никогда не могли себе вообразить, что со столь многочисленной армией и в надежде на военное счастье нового султана, на которое они много рассчитывали, они будут поставлены в такое крайнее положение! Но тем выше слава тех, которые сумели сбить эту суетную спесь, и я обнимаю Вас от чистого сердца за то, что Вы намного поубавили эту оттоманскую гордость».