Пегая лошадь летела, как летний ветерок, и, судя по всему, отнюдь не собиралась умерять свой резвый галоп. Миновав последний поворот дороги, она устремилась на просеку и вскоре выбежала к другой дороге, уходившей между высокими стволами куда-то вниз. Затем свернула на широкую тропу, которая вывела ее к заброшенной лесосеке. Другого выхода с лесосеки как будто не было, и лошадь наконец замедлила бег.
Гаспар решил, что дело близится к развязке. Что и говорить, слепой случай, бросивший его на спину лошади, был почти за гранью возможного, но, если вдуматься, чем это отличалось от злоключений его детства? Ничего страшного, он не слишком далеко от Ломенваля, вернется вовремя, и ему не придется пускаться в объяснения. Нет уж, на этот раз люди не будут потешаться над ним, спрашивая, как это он ухитрился оказаться именно в этом месте и в это время. Может быть, ему даже удастся надеть на лошадь недоуздок и отвести ее домой.
Лошадь перешла на рысь и бежала по краю лесосеки. Гаспар ждал, когда она добежит до угла: как только она чуть-чуть замешкается, он спрыгнет. Как он и предвидел, на повороте лошадь секунду помедлила. Гаспар совсем лег на холку, готовясь соскользнуть вниз. Но в тот же миг лошадь сделала великолепный прыжок. Гаспар едва удержался, изо всех сил вцепившись в гриву. Лошадь поскакала напрямик через чащу, не разбирая дороги между высокими стволами, и с этой минуты она мчалась так, что Гаспару казалось, будто он уносится в какой-то иной мир. В стремительном галопе ноги лошади едва касались земли. Только когда на пути попадались ямы или ухабы, она переходила на тряскую рысь, копыта ее при этом выбивали оглушительную дробь, и Гаспар сжимался в комок от страха.
Теперь у мальчика не было ни малейшего желания спрыгнуть: он словно прирос к лошади и не выпустил бы гриву ни за что на свете. Лошадь долго бежала в тени высоких буков, затем проскакала по просеке между двумя рядами дубов; их огромные кроны вздымались к небу, которое вдруг заволокло облаками. За дубами началась густая чаща, потом — редколесье: рябины, увитые жимолостью. Еще дальше — заросли дрока и белые березы. Вскоре лошадь и ее незадачливого седока со всех сторон окружили пихты, копыта бесшумно скользнули на тропу, устланную толстым ковром из игл. Так Гаспар узнал, что на свете есть не один лес, а тысяча разных лесов, и ни один не похож на ломенвальский. Он увидел болотистые подлески, поросшие желтоватой травой, где кивали головками колокольчики, а потом и лес, почти полностью состоявший из сухих тополей без единого листочка. Затем перед мальчиком открылась поляна, пестреющая какими-то красными цветами и голубыми незабудками. Невозможно описать все, что проносилось перед его глазами. Вот лошадь проскакала по камням, между которыми розовел вереск; из-под копыт полетели искры — ив этот-то миг разразилась гроза.
Грозовая туча затянула небо уже на три четверти. Поднялся ветер. На открытой вересковой поляне еще можно было видеть солнце, сияющее на фоне яркой лазури над далеким лесом на горизонте. В его косых лучах тучи казались совершенно черными, но вскоре сотни еще более ярких вспышек разорвали черноту: засверкали молнии. Длинные, раздвоенные, даже тройные сполохи падали огненными стрелами и гасли в зарослях вереска; хлынул проливной дождь.
Лошадь остановилась. Она подняла голову и заржала. На этот раз Гаспар мог бы спрыгнуть, но не сделал этого: еще страшнее было остаться одному под дождем и молниями. Наоборот, он с нежностью сжал шею своего скакуна, и лошадь побежала дальше более спокойной рысью, а гроза между тем бушевала все сильнее.
Еще несколько минут солнце сияло на горизонте; Гаспар смутно различал его сквозь завесу дождя. Потом стало темно, как ночью. Лошадь пересекла вересковую пустошь и бежала теперь среди огромных вязов. Вот сейчас, думал Гаспар, молния расколет какое-нибудь дерево; но случай слеп, и молнии разили мимо. Гаспар почти не обращал внимания на потоки дождя и прилипшую к телу мокрую одежду. Со страхом и восторгом смотрел он на огненные шары, вспыхивающие между стволами. Время от времени с громким хрустом ломались ветки.
Вязы кончились; тропа пошла вверх, и лошадь легко взбежала на пригорок, затем помчалась по длинному гребню холма, поросшему низкими кленами. Лошадь петляла между деревцами. “Куда она меня везет?” — думал Гаспар. И неожиданно спросил вслух: “Куда ты меня везешь?” Лошадь остановилась, тихонько заржала и поскакала дальше. Гроза понемногу стихала. Струи дождя стали реже, и вдруг перед Гаспаром открылась — нет, не небесная синева, а бездна. Огромный овраг разверзся почти под ногами лошади; головокружительно глубокий, он круто спускался к берегам большой реки.
— Мёз, — прошептал Гаспар, — так называют эту реку во Франции.
Никогда еще Гаспар не видел Маас. Так, значит, эта река протекает среди лесов, а он и не знал! Обеими руками мальчик крепко сжал шею лошади. Та словно поняла желание Гаспара и замерла, чтобы дать седоку полюбоваться рекой. Ветер уносил тучи вдаль. Гроза была страшной, но короткой. Вскоре небо снова стало голубым. Было еще светло. Вдоль оврага к реке спускался олень.
Лошадь побежала дальше, только когда в небе засияли первые звезды. По пологому склону она спустилась в долину. Миновала стены завода, который словно выступил из леса, обошла его стороной и поднялась на другой холм. Сверху Гаспар видел огни маленького городка; они отражались в Мёзе. Лошадь снова углубилась в лес.
— Где же мы будем ночевать? — прошептал Гаспар. О возвращении в Ломенваль он уже не думал. Вряд ли еще когда-нибудь он увидит свою деревню — так ему сейчас казалось. Что он станет делать, как жить, — об этом мальчик не задумывался. Однако его начал мучить голод.
Лошадь снова мчалась бешеным галопом среди деревьев, которые Гаспар почти не различал в темноте. Над головой мальчика проносились огромные ветви, и тогда ветер овевал его и свистел в ушах. Гаспар крепко вцепился в гриву, зарылся в нее лицом. Глаза его были полны слез.
— Ты хочешь убить меня? — шепнул он тихонько. Его не так страшила смерть, как было больно от мысли, что лошадь, которую он успел уже полюбить, так жестоко обманула его. Но вот, после часа скачки и мучительного страха лошадь вдруг перешла на неспешную рысь, и Гаспар увидел сквозь пелену слез песчаную равнину, а прямо перед ним стоял полуразрушенный дом.
Довольно высокая крыша с коньком когда-то была покрыта шифером. Она почти обрушилась, а внизу, среди нагромождения камней, уцелел только бывший каретный сарай: кровля над ним тоже обвалилась в нескольких местах, но стены были почти невредимы. Лошадь остановилась у самого порога. Большая дверь была сорвана с петель и валялась рядом в траве: насквозь прогнившая, она пролежала здесь, должно быть, не один год.
— Вот так странное место, — пробормотал Гаспар, спрыгивая на землю.
— Туристы редко сюда забираются, — отозвался чей-то голос.
В глубине закутка Гаспар увидел мужчину: он сидел на камне и подбрасывал щепки, поддерживая хилый огонек; дым выходил в отверстие между стеной и кровлей.
— Можно войти? — спросил Гаспар.
— Конечно, можно, входите — и вы, и ваша лошадь. Обсушитесь у огня. Хорошая была гроза, а?
— Очень хорошая гроза, — вежливо ответил Гаспар.
Человек был одет бедно и походил на бродягу. Гаспар присел на камень рядом с ним. Лошадь принялась жевать сено — в углу сарая лежала охапка.
— Я всего лишь путник, такой же, как вы, — сказал бродяга. — В городах не останавливаюсь: гостиницы такие дорогие. Я люблю лес. Возьмите немного хлеба.
— Благодарю вас, — замялся Гаспар. — Мне бы не хотелось...
Прошу вас, — настаивал незнакомец.
Гаспар не мог не признать, что попал, очевидно, в мир “чудаков”, как выразилась бы его тетка
Габриэль. Он уже увидел в этот день много такого, о существовании чего даже не подозревал, и прием, оказанный бродягой, был для него еще одним дивом. Этот странный человек не выказывал ни малейшего желания узнать, кто такой Гаспар и откуда он явился. Гаспар счел за благо проявить такую же скромность.