Все эти дни Зубов почти не видел Груню. Он, как всегда, осматривал свой участок, разговаривал с людьми, то есть как будто делал все, что привык делать, но его ни на секунду не покидало радостное и непривычное ощущение чего-то неизведанно нового, праздничного и веселого.
Наконец Марфа объявила о свадебном вечере.
В маленький домик на острове сошлось столько народу, что повернуться было негде. По всем комнатам стояли столы с разными яствами, и вокруг них сидели и ходили люди.
Василий пристроился рядом с Груней, вдыхал запах ее духов, и ему казалось, что эти духи делают Груню чужой, почти незнакомой.
Профессор Щетинин с усмешкой наблюдал за Зубовым. Старик много выпил, его, как видно, разобрало, и он, тихонько раскачиваясь на стуле, говорил своему соседу Никите Ивановичу:
— Смотрю я на них и радуюсь. И знаете, ч-чему радуюсь? Тому, что они могут завершить мое дело…
Никита Иванович строго смотрел на профессора, ставил на стол недопитый стакан и хмуро повторял:
— Ты на них не надейся. Ты сам свое дело доделывай. Взялся — значит, делай. Тяжко, а ты все ж таки делай.
— Вам хорошо рассуждать, — отмахнулся Щетинин, — а вы п-попробуйте так, как я: работать, а результатов н-не дождаться, п-потому что ждать их надо лет десять.
Захмелевший Никита Иванович упорно смотрел на профессора.
— Эка невидаль! — заговорил он вдруг слезливо. — Я вот, знаешь, сколько домов построил этими руками? Сотни домов. А чего хотел, того еще не построил.
— Чего же?
— Новый клуб. Такой, чтобы вся станица в нем поместилась. Чтоб в этом клубе были резные потолки и стены с резьбой, и все чисто цветами разукрашено…
Он широко улыбнулся:
— Я чего хочешь построить могу! Хочешь, всю станицу из махоньких кубиков построю? Как игрушку ее сделаю и любыми красками распишу!
Василий вслушивался в людской гомон, и ему казалось, что всех этих людей он знает очень давно, что они его тоже давно знают и любят и что ему будет с ними очень легко жить и работать, потому что они, так же как и он, уже нашли на земле одно большое счастье.
А кругом сидели и стояли слегка опьяневшие, веселые мужчины и женщины: полеводы, виноградари, рыбаки, охотники — жители станицы, сызмальства привыкшие трудиться на земле и на воде. Они пели песни, смеялись, танцевали, говорили о пшенице, о черных парах, о коровах, о том, как смолить баркасы, заметывать невод, высаживать виноградные чубуки; они ели, пили вино, и над белой скатертью длинного стола темнели их смуглые, загрубелые руки с жесткими от работы ладонями и крепкими пальцами…
— Ну, Кириллыч, — сказал, наклоняясь к Зубову, Архип Иванович, — вот она, наша плавучая станица. Любуйся ею и знай: с этими людьми не пропадешь. Они видят свою дорогу и умеют работать. С такими людьми можно горы перевернуть, и ты не сомневайся: наша станица выдюжит.
Он стиснул руку Василию и добавил, добродушно посмеиваясь:
— Проводим тебя в Москву, а к весне будем ждать, чтоб начинать новое дело…
Сидевший рядом Мосолов подмигнул Антропову и весело сказал Груне:
— А тебя, Аграфена Ивановна, мы вроде как премировать решили. Поедешь с молодым супругом в Москву. Все равно зимой у тебя тут почти никакой работы не бывает…
Всю ночь в домике на острове слышались песни, звучала музыка, смеялись веселые люди.
Разошлись по домам под утро.
На следующий день профессор Щетинин зашел к Зубову, чтобы проститься. Работа экспедиции закончилась, и старик уезжал из станицы.
— Знаете, Илья Афанасьевич, — сказал ему Зубов, — я вот уезжаю в Москву, а мысли мои здесь. Хочется мне скорее узнать результат ваших опытов с белугами. Хочется начать плановую рыбоводную работу на участке. Ведь это будет трудное дело. Людям еще очень многое надо понять.
Сидя у стола, Щетинин слушал взволнованного Зубова и поглядывал на опавшую вербу под окном. Хотя на его небритых щеках темной тенью лежала стариковская усталость, а у рта резко обозначились глубокие складки, Василий заметил в глазах профессора знакомые искорки веселого упрямства.
— Все, что вы говорите, правильно, — сказал Щетинин, — это б-будет нелегкое дело, но рыбаки его выполнят.
— Они его выполнят, если среди них не будет Талалаевых, — вставил Василий.
— А вы не смотрите на таких, как Талалаев, — махнул рукой Щетинин, — они будут выплеснуты, как выплескивают н-накипь с хорошей ухи. Вы смотрите на таких, как Виктор Петрович…
— Какой Виктор Петрович?
— М-мальчишка этот, сын вашей бывшей хозяйки. Он недавно прибежал ко мне и сообщил, что организовал в школе группу п-по изучению зоопланктона реки. Слышите? Этакий п-пистолет! Изучая питание рыбы, он собирает вислоногих рачков, коловраток и прочих водяных зверей, причем он вполне серьезно сообщил мне, что п-подал в правление докладную записку о п-приобретении еще одного микроскопа. Вот вы на таких смотрите. Это б-будет рыбак нового п-поколения. Он уже вступает в строй…
Щетинин рассказал Зубову о том, что Совет Министров, очевидно, скоро утвердит проект строительства целого ряда рыбхозов, рыбоводных заводов и станций и что весной после спада воды — на этот раз последней в истории Дона — тысячи людей приступят к работе.
Они говорили очень долго, пока в распахнутую форточку не донесся зычный гудок вечернего парохода.
— Весной мы встретимся с вами, Зубов, — поднялся Щетинин, — и тогда вы увидите, что могут сделать наши люди!..
Он пожал Василию руку и ушел, с трудом волоча ноги, постукивая по натертому полу тяжелыми, подбитыми железом солдатскими башмаками.
Василий следил, как исчезает синеющий дымок оставленной на подоконнике щетининской папиросы, и, хотя за окном медленно, почти незаметно плыли по-зимнему низкие облака, он уже думал о весне…
Через неделю Зубов и Груня уезжали в Москву.
На пристань их пошли проводить человек двадцать: Мосолов, Антропов, Егор Иванович, Марфа с Витькой, Иван Никанорович, Тося, Степан, Ира и много рыбаков.
Сверху шел пароход «Молотов». Это был его последний рейс, так как на реке появился лед и навигация прекращалась. У шлюза пароход задержали, и он подошел к пристани поздно вечером, когда уже стемнело…
Взяв Груню под руку, Василий повел ее по сходням вниз. Они вышли на палубу и, повернувшись спиной к ветру, стали смотреть на берег. Раздался третий гудок. Люди на берегу замахали шапками и платками.
Сложив ладони рупором, Василий закричал Егору Ивановичу:
— Следите за подледным ловом!
Мосолов отвернул брезентовый капюшон плаща и прокричал в ответ:
— Не беспокойся, Кириллыч! Все будет в порядке! Мы все будем следить! А вы приезжайте поскорее!
Лязгнули якорные цепи. Захлопало по темной воде колесо. Белый пар с шипением вырвался откуда-то сбоку и растянулся вдоль бортов.
Освещенный прожектором крутой берег медленно поплыл назад.
Почти всю зиму Василий и Груня прожили в Москве.
Их поселили в общежитии на Верхне-Красносельской улице, неподалеку от огромного дома, в котором помещались Главрыбвод, Гипрорыба, Всесоюзный научно-исследовательский институт морского рыбного хозяйства и океанографии с его многочисленными кабинетами, музеями и лабораториями. Тут же, в этом доме, расположились организованные Главрыбводом курсы.
На курсы съехались сотни инспекторов рыболовного надзора. Люди прибыли в Москву из самых далеких мест страны: с северного побережья, с Сахалина, с Камчатки и Курильских островов, с Каспия и Кавказа. Они слушали лекции и доклады по воспроизводству рыбных запасов, обменивались опытом на семинарских занятиях, работали в библиотеках.
Москва поразила Василия и Груню гигантскими домами, бесчисленными автомобилями, станциями метро, ясным и размеренным ритмом сложной, большой жизни, в которой миллионы людей четко выполняли свое дело: водили троллейбусы и автомобили, учили детей, принимали иностранных послов, издавали газеты, регулировали уличное движение, развозили хлеб, очищали от снега тротуары и мостовые, доставляли письма, то есть совершали все то, что давало возможность каждому из них в отдельности и всем им вместе выполнять одну большую, нужную всей стране задачу.