Он догадался, что она все поняла и сказала о пожаре с уловкой, и побрел вверх, и женщина неожиданно сострадательно и для себя и для него сказала:
— А то идем. Попьешь молочка. Палит нынче — невозможно. Молочко холодное, со льда, из погреба.
Андрюше хотелось заплакать от счастья, и опять податься за ней, и держать ее в размывающемся, как сквозь слюду, взгляде, но он только согнулся и быстро побежал за увал.
23
Дальше стлалась равнина, немного наклонная к горной гряде, ближние отроги которой были голы — ощипали овечьи гурты и смешанные коровье-козьи стада. За отрогами извилисто и сине высился хребет, скалистый по гребню.
На седловине перевала через хребет догнал Андрюшу лесовоз. Вода в радиаторе кипела, из-под пробки вышибало пар.
Шофер долил радиатор ключевой водой, подозвал Андрюшу взмахом руки.
Андрюша примостился третьим на ямчатое сиденье, и машина понеслась по склону, скрежеща расхлябанным прицепом.
Шофер курил, перенося папиросу на кончике языка из одного уголка рта в другой. Грузчик дремал. На коленях лежали руки в брезентовых рукавицах.
— Куда путь держишь?
— В Кулкасово.
— К кому?
— К Ташбулатовым.
— Сейчас их тю-тю дома.
Андрюша не поверил.
— Сабантуй нынче. Гуляют. На сабантуе разыщешь.
Шофер выплюнул измусоленную папиросу, выдернул из-за уха новую и, разминая, ласково предложил:
— Закуришь?
— Нет.
— Ты не стесняйся. — И ткнул ему на ладонь пачку «Беломора».
Андрюша сунул папиросы в пиджачный карман шофера.
— Пух на бороде, а курить не научился. Мужик называется.
— Вот он, — кивнул на грузчика, — с избытком мужик. Во сне не откажется от курева.
Он вставил в губы грузчика дымящуюся папиросу, тот сморщился и чихнул. Папироса упала ему на брюки и как раз горящим концом. Ухмыляясь, шофер схватил ее, вышвырнул в окно и прибавил газу, чтоб застичь суслика, перебегавшего через дорогу, но не успел наехать на зверька, поэтому досадливо выругался.
Андрюша заскучал. Напрасно остановил лесовоз. Хорошо было идти. Один. Горы, сквозняки, лиственницы с навесными кронами. Покой вокруг и покой в тебе. И почти забыт дом, сад, город. А этот вот шофер напомнил отца. Та же ухватка. Отец иногда стакан с вином чуть ли не в зубы сует, когда отказываешься: «Привыкай. Рано или поздно надо привыкать. Такой уж у мужского племени ракурс. И ты не отвертишься. Бабы, смотри, как теперь принимают всякую влагу, будь кислушка, будь кагор. И насчет водочки не оплошают. А уж по части курева с нами горазды соперничать студентки и старшеклассницы».
Рядом с лесовозом, как бы ни мчался, скользили оводы. Андрюша давно заметил, что их привлекают яркие металлические предметы. Оводы вились над пробкой радиатора, сделанной из стали-нержавейки, садились на ее верх, «ползали, завороженные зеркальным сверканьем. Летели они и на блеск оправы, в которую были заключены приборы в кабине, но Андрюша ударами фуражки вышибал их наружу.
Когда переезжали ручей, — конский овод, темный, с клином рта, из которого выпускал присосливый хобот, сел на ручные часы грузчика. Шофер прихлопнул овода, похвастал, что у него реакция исключительная: летчик позавидует.
— Реакция действительно у тебя… — Грузчик сладко зевнул, слюна брызнула на ветровое стекло. Он опять уткнулся подбородком в ключицу, бормотал с закрытыми глазами: — На лошадях ездили — за лошадьми увязывались, на машинах ездим — машины сопровождают. Вонь от горючего, им хоть бы хны. Зызз. Зызз.
— Условия приманивают, — заметил шофер, и лицо его построжало.
— Знамо, условия.
— Условия? — вставился Андрюша. — Из резины и железа крови не напьешься. Скорость по характеру.
— Скорость и мне по норову, — сказал шофер. — Они сами не по нраву. Мазь на них надо составить.
— Много чего надобно, — бормотал грузчик. — Мозги шиворот-навыворот вывернешь. Д’ну его.
— По-вашему, лучше спать? — ехидно спросил Андрюша.
Грузчик приоткрыл глаза, с любопытством посмотрел на Андрюшу.
Шофер обрадовался случаю: изнуряло отсутствие собеседника.
— Спать мы любим. И к чему привыкнем — зубами и всеми четырьмя конечностями… За собой замечаю. Скорей знакомой дорогой, пускай дрянь, чем по новому шоссе. Вот ты, Данила, в рукавицах. Жарко, а ты нагрузишь машину и не сымешь рукавиц.
Данила весело ухмыльнулся:
— Все равно обратно надевать.
— Я удивляюсь на людей. Тужины́ в нас. Одно время я заинтересовался устройством общества. Как раньше жилось, кто над кем сидел, что производили, какие специальности… Про Византию брал книгу. Про женщин она больше, которые царицы. Невероятно заинтересовался! Поблизости от меня пивной подвальчик. Привык на Левом берегу в пивной отмечаться, и здесь меня на старое повело.
— Д’ну его.
Примолкли. Вероятно, не только потому, что разговор принял огорчительное направление, а и потому, что начался крутяк[19].
Съехали благополучно на дно пади, к ручью.
Ручей реактивно бугрился над камнями. У берегов вздувались струи. Течение оттягивало их к середине, сводило в остро вертящийся скачущий стрежень.
Когда Андрюша увидел ручей, он думал о том, что разговоры, подобные недавнему, слушал не однажды. Почти всегда они завершались тем, что каждый из участвовавших в нем людей как бы затворялся в самом себе, должно быть для раскаяния, а может, и для того, чтобы сурово подумать над тем, о чем шел суд. Так, по крайней мере, ему раньше казалось. Сейчас почему-то показалось, что их разговор — чистое пустомельство: немедленно и без пользы забудется, как будто и не было.
Странно: сокрушаться, осудить, высмеять себя и остаться прежним. А через некоторое время проделать то же самое, чтобы, как и раньше, не измениться. Разве перестанет пахнущий лесом Данила надевать без надобности рукавицы? Но спит он, наверно, не просто от усталости? Во сне можно упасть с неба и не разбиться, быть богатырем и кудесником, не подчиняться тому, что считаешь бесчестным, и притом не бояться, что за это страшно перепадет.
Ручей свернул в сень березняка. В глубине колка солнечно распласталась поляна. Там упоенно гонялись друг за другом черный с ржавчинкой на ушах барбос и свинцово-серый жеребенок. Женщины в белых халатах ловили волосяными укрюками кобыл.
Возле ручья стоял дом. Он был свежей рубки, с закрытыми ставнями.
Сонные мысли, сонные тревоги, сонные порывы. Словно жизнь в доме, куда луч проникает лишь сквозь щели в ставнях. Так было у него, и с этой поры никогда не должно быть. Он выбил свои ставни. Свет. Ветер. Свобода.
И ты, грузчик, перестань спать. Сбрось рукавицы. Расстегни куртку. Смотри, как кудлатятся вершины берез, как трясогузки гоняют коршуна. И обрати внимание, сколько оводов прилепилось к блестящим частям машины. Но почему-то они опасливо садятся на зеркальце, а едва увидят свое отражение — шарахаются прочь. Прекрати, прекрати спать, грузчик!
Шофер гнал лесовоз не из-за того, чтобы успеть в город до темноты: торопился на сабантуй. Хотя было далеко за полдень, он мечтал о том, что еще застанет байгы́ — конные соревнования — и что ему обломится арака́ оша́ть — выпить водки, поесть бишбармак из жеребенка в честь победителей скачек. Он был родом отсюда, гордился тем, что у него здесь полно друзей и что тут всем он знаком.
24
Сабантуй проводился на летном поле. Разноцветный зыбящийся человеческий массив начинался у шлаконаливного аэродромного домика и мачты, над которой, гладко надувшись, реяла чернополосая «колбаса», и докатывал до заболоченной поймы, где росли ветлы с шарообразными кронами, сизые ольшаники, водокрас, ежеголовник, резучка.
По склону бугра, дороге вперерез, мчались две пары лошадей, запряженных в длиннющие, метров по восемь, брички. В каждой из них спиной к спине, свесив ноги, рядами, мужским и женским, ехало по огромной семье. Верхней бричкой правил стриженый башкир в зеленых сапогах, в алых атласных шароварах, заправленных под сафьян голенищ, в рубахе с длинными рукавами, тоже атласной, только коричневой. На нижней бричке за вожжами сидел в мексиканском сомбреро таких же лет башкир, рубаха алая, шаровары зеленые, сапоги коричневые. Кроме этих картинных мужей, во весь опор гнавших лошадей, Андрюша углядел на бричках древнего старика в малахае из лисы-огневки; девчурку, над зажмуренными глазенками которой, прикрепленные к колпаку на ее голове, прыгали монетки; босолапых пацанят, прижавшихся друг к другу; скуластую мадонну — на бархате ее халата горели красные шерстяные звезды, а к локтям ниспадали шнуры шитых серебром наплечников, похожих на эполеты; младенца, завернутого в голубой магазинный комбинезончик, она прижимала к груди.
19
Крутая дорога.