Не раз во время этих служебных разговоров и совещаний Светлана ловила на себе взгляд его глаз — темных, живых, умных. Взгляд, исполненный ласки.
Ей был приятен этот взгляд. Она ждала его, хотя и не искала.
По каким-то едва уловимым признакам Светлана догадывалась, что Таран все время ощущает ее присутствие, знает и помнит о ней, даже если на нее не смотрит. Каждый свой жест и каждое сказанное слово он как бы оценивал со стороны — с ее стороны…
Что-то все-таки было.
Странно подшучивала над Светланой жизнь. Рано расцветшая, пышная ее лебединая красота еще в пору школьных увлечений и потом, в институте, отпугивала сверстников: сверстники ухаживали за всякими пигалицами, малявками. А на Светлану заглядывались мужчины старше ее. Иногда — гораздо старше ее. Настоящие, видные, мужественные мужчины. Всем им был присущ один-единственный общий недостаток: они были женаты.
Они уже были женаты, и Светлана презирала их за это. Но еще больше презирала она себя, когда оказывалось, что ей и самой нравились некоторые из этих «женатиков».
Она умела отвадить их — решительно, и спокойно, и мягко. Не чиня обид. Никому. Кроме себя самой. Но тогда ей было восемнадцать. Тогда ей было двадцать. Тогда ей было двадцать три…
Ей минуло двадцать семь, когда, через полгода работы в тресте, Таран вызвал ее и спросил:
— Светлана Ивановна, у вас нет желания… перейти на другую работу? Куда-нибудь на промысел. Поближе к производству… Для вас, молодого инженера, это будет очень полезно, а?
Таран не отрывал взгляда от бумаг, разложенных на его столе. Листал эти бумаги с хлопотливой сосредоточенностью, с какой обычно ищут то, чего найти нельзя.
— Может быть, вам нужно подумать? — предложил он.
— Нет, зачем же, — растерянно улыбнулась Светлана. И, помедлив, добавила: — Я и сама хотела просить об этом…
Так трестовская «геологиня» оказалась старшим геологом Унь-Ягинского промысла.
— Садитесь, Светлана Ивановна, — повторил Таран.
Сейчас он тоже смотрел на нее с живостью и лаской.
Но этот взгляд теперь был попросту дружелюбен, свободен и открыт.
«Ничего не было! — решила Светлана. — Значит, Иван Евдокимович будет заведовать нашим промыслом? Ну и очень хорошо».
— Вот что, Светлана Ивановна, — сказал Таран, — придется вам с отпуском повременить… Отложить придется ваш отпуск.
— Как? — не поняла Светлана. — Ведь я уже в отпуске. С сегодняшнего дня…
— Отменим. Поедете позже.
— Но почему?
Иван Евдокимович развел руками.
— Так сложились обстоятельства… Вы же знаете, что Николая Филипповича… переводят на другую работу?
Он мельком взглянул на Брызгалова, будто ища подтверждения своим словам. Брызгалов кивнул головой, с усилием улыбнулся.
— Да, переводят… — продолжал Таран. — А старший инженер на курорте. Лечится после операции, когда вернется — неизвестно… Мы, конечно, будем искать нового заведующего. Уже ищем. Но оставлять промысел без руководства нельзя. Нельзя ведь, а?
Светлана обомлела. Так вот оно что!.. Отпуск ее не состоится — это уже не вызывало сомнений. Но, судя по всему, дело оборачивалось круче. Она не могла не догадаться, куда клонит разговор Таран. Трудно было не догадаться.
— Значит, вы решили назначить меня заведующей промыслом? — напрямик, с завидным простодушием осведомилась Светлана.
— Временно, только временно! — замахал руками Таран. — До прибытия нового начальства. Или же до возвращения старшего инженера…
— Я поняла, Иван Евдокимович. Я отказываюсь замещать заведующего.
Таран поморщился стадальчески.
— Светлана Ивановна, голубушка, но кто же, кроме вас? Посудите сами: Кузьминский после операции — отозвать из отпуска не можем. Николай Филиппович… ну, словом, Николай Филиппович срочно уезжает на Джегор. Остаетесь вы, единственная.
— Но ведь я не промысловик. У меня другая специальность, я — геолог…
— Вот-вот! — обрадованно подхватил заместитель управляющего. — Геолог-промысловик. Именно то, что требуется.
Светлана усмехнулась.
«Промысловая геология — тоже промысел, но не геология». Еще в институте услышала она впервые это присловье, в котором явно сквозило пренебрежение. Будущие геологи-поисковики, геологи-разведчики свысока поглядывали на геологов-промысловиков, которым предстояло работать на уже разведанных площадях.
Да, эта отрасль геологии не имела ничего общего с романтикой брезентовых палаток, дальних странствий и опорных скважин. Соответственно — она не сулила радости больших открытий. Здесь иное: письменный стол, карты, сводки и нежаркий спор уважаемых коллег…
— Иван Евдокимович, вы пригласили меня, чтобы спросить, согласна ли я замещать заведующего промыслом? Я вас правильно поняла?
— Нет, вы неправильно меня поняли. Я вызвал вас, чтобы поставить в известность, что приказом по тресту ваш отпуск отменяется и вы назначаетесь временно исполняющей обязанности заведующего промыслом.
— А-а, — протянула Светлана. — Уже есть приказ?
— Сегодня напишем.
За окном, густо покрытым пылью, все еще бормотал включенный мотор «Победы». И хотя в этих местах бензина не жалели («чего жалеть — сами делаем!»), шофер Федя, надо полагать, психовал помаленьку, досадуя на затянувшееся прощание старшего геолога с сослуживцами. Дорога скверная, того и гляди опоздаешь к поезду…
Таран подошел к окну, поглядел на автомашину. Сказал:
— А я, пожалуй, на вашей машине вернусь в трест. Свою в город отправил на техосмотр. Можно?
Не оборачиваясь, продолжал смотреть в окошко.
Николай Филиппович Брызгалов будто и не слышал. С отрешенным видом сидел он поодаль стола и, пригнув голову, забавлялся: то сложит ладони — то разнимет, сложит — разнимет… До того он увлекся этим интересным занятием, что даже не расслышал вопроса, заданного заместителем управляющего.
— Так машиной вашей можно воспользоваться? — повторил Иван Евдокимович. — Мне всего на полтора часа… Или занята?
Светлана Панышко недоуменно покосилась на Брызгалова. Повела плечами.
— Пожалуйста, Иван Евдокимович, берите, — разрешила она. — Только… там на сиденье коробка: осторожней, не сомните…
Таран, быстро обернувшись, рассмеялся. Кажется, он был страшно доволен. Чем?.. Подошел к Светлане, обеими своими ручищами пожал ее руку.
— До свиданья, всего хорошего! Буду навещать…
Стал прощаться с Брызгаловым. При этом снова озабоченно нахмурился:
— Светлана Ивановна, я вас очень прошу как можно быстрее принять дела у Николая Филипповича. Ему нужно торопиться на Джегор. Сегодня и приступайте. Договорились?
Таран вышел. «Победа» под окошком конторы заворчала, фыркнула и рванулась с места, взметнув клубы сухой пыли.
4
Светлане было нетрудно догадаться, почему Иван Евдокимович просил торопиться с принятием дел и почему Брызгалов столь поспешно уезжал на Джегор, к новому месту работы.
Делалось это, несомненно, из соображений такта. Да, Брызгалова сняли: провинился человек — и сняли. Но Николай Филиппович Брызгалов заведовал Унь-Ягинским промыслом почти пятнадцать лет. Корнями сросся — прочно. И расставание с хозяйством, возведенным его многолетним трудом, не могло не быть тяжко для Брызгалова. Кроме того, Николай Филиппович был болезненно самолюбив, и не следовало на долгое время оставлять его в двусмысленном положении отстраненного от должности руководителя на глазах всего коллектива, на виду всех окон.
Пусть едет на Джегор. Пусть поработает рядовым инженером. Там, в кипении дел, в нелегких полевых условиях, среди сотен незнакомых людей, у него не станет времени вспоминать о своем крушении, некогда будет бередить раны уязвленного самолюбия.
Так, очевидно, решили в тресте. Да и сам Николай Филиппович прямо-таки рвался на Джегор.
На Джегор…
Это сейчас, когда над крышей конторы прогрохотал и растаял свист лопастей тяжелого вертолета, он значительно поднимает палец и говорит: