И еще он увидел дом, весь, сверху донизу, облепленный каменными гирляндами, завитухами и шишаками, похожий на кремовый торт, на богатую вдовью кровать, — и он предположил, что дом этот очень старинный, что его возвели давным-давно, а в действительности его только что построили.
И чем дальше, тем удивительней делалось это смешение, это столпотворение: кусок древней стены вдруг обрывался, и за ним начиналась роскошная колоннада; нарядные церкви соседствовали с глухими лабазами; стрельчатые ворота, ведущие неизвестно куда и откуда, стояли рядом с домом, на котором цветными плитками были выложены сумрачные лебеди и печальные девы; голые по пояс бородатые мужики, с выпершими от натуги жилами, подпирали своды здания, а рядом — те же мужики, в полный рост, горделиво стояли на крыше другого дома, прислонив к ногам грозные кувалды…
Иван, совершенно обалдевший от изумления, вертел головой: он все старался, все тщился найти в этой отчаянной неразберихе что-то главное, то единственное, что было лицом. Он еще не знал и не мог знать, что это и было лицом великого города — тысячелетнего, буйного, путаного, набатного, базарного, баррикадного, святого.
Он прошагал уже столько, что зашлись ноги, а круговерти все не было конца.
Но в какой-то миг он вдруг почувствовал, что близко начало.
Тесное каменное русло улицы вдруг оборвалось, вынеся его на площадь.
И хотя казалось, что людской поток все густел, приближаясь к этому месту, и все плотнел городской шум, подкатывая к этому порогу, — здесь было неожиданно пусто и стояла неправдоподобная тишина.
И в этой тишине, будто на заказ, будто бы именно для Ивана, взыграли куранты.
Теперь уже без усилия, без домысла он узнал все вокруг, так, словно бывал здесь не однажды.
Больше всего его поразило то, что Кремль был совсем новый. Все было новым: кирпичи крепостных стен и тонкие известковые расшивки меж ними; чешуйки и пестрые изразцы на кровлях башен; золото на церковных маковках. А одна из башен была и вовсе заслонена строительными лесами — еще идет работа, еще не достроили, вот-вот закончат…
Иван Еремеев читал как-то в газете, будто человеческое тело в течение жизни сто раз меняется наново — каждой клеточкой, каждым волоконцем, все меняется, а человек между тем остается самим собой, каким был, при своем лице и при своих статях. Наверное, и здесь было так, по тому же правилу: уже ни одного изначального камешка не оставалось в этих стенах и башнях, столько раз все тут горело, рушилось, крошилось и вставало из пепла, из крошева, а он был и остался самим собой — первопрестольный и вечный Кремль России.
И еще бросилось в глаза Ивану, как все вокруг старалось тут походить на этот Кремль, быть ему в лад и впору: тяжелые, багрового кирпича здания, стоявшие справа, там, где площадь шла под уклон, — они тоже стремили в небо крутые скаты и пики крыш; и каменный терем, что напротив Кремля, с округлыми надбровьями окон, с брюхатыми витыми столбцами и затейливыми карнизами; и даже островерхие голубые ели, выстроившиеся в ряд вдоль стены.
И лишь одно стоявшее здесь строение никак не выказывало своего намерения быть похожим на все остальное, подлаживаться под него. Оно как бы спорило с окружающим его соседством — прямыми и четкими гранями против стрел и округлостей, резкой строгостью черт. Оно все состояло из продольных борозд, легших одна над другой, как сурово наморщенный лоб.
Но, странное дело, хотя оно, это строение, и спорило со всем, что вокруг, по именно оно было так неотрывно сращено со всем остальным, что казалось — не будь его, и все остальное распалось бы, разбрелось, растерялось.
Прямо напротив Ивана был Мавзолей.
Однако ему пришлось огорчиться. Двери Мавзолея были плотно закрыты, к ним прислонен пышный венок с траурными лентами, а в преддверии лежала на гранитном полу веточка сирени. Обок дверей замерли часовые, они сжимали кулаками вороненые стволы карабинов и смотрели друг другу прямо в глаза.
Послушав, что говорят вокруг, Иван понял, что Мавзолей бывает открыт не каждый день и только в особые часы, а сегодня, как на грех, был именно такой день, когда в Мавзолей не пускали.
Опять ему не повезло.
Но что поделаешь. Оглядевшись, он увидел ряды длинных каменных скамей, тянувшихся в обе стороны от Мавзолея. Ивану было известно, что эти скамьи называются трибунами и в праздничные дни их занимают почетные гости. Но сейчас на этих скамьях там и сям по-свойски расселся обыкновенный люд, который, должно быть, вроде самого Ивана шел и ехал сюда со всех концов, да ошибся днем и часом. Люди сидели компаниями и семьями, разговаривали, смотрели по сторонам, а дети болтали ногами и грызли бублики.
Иван, недолго поколебавшись, тоже направился туда. Он добрался до пустой каменной скамьи, сел, сложив навалом свои покупки, вольготно и блаженно расправил занемевшие плечи.
Солнце палило уже по-летнему жарко, но здесь, под стеной, была тень и прохлада.
Время от времени у Спасской башни верещал звонок, зажигалось световое табло, и из ворот на хорошей скорости выносились черные автомобили, пересекали площадь и исчезали в горловине улицы.
А навстречу из улицы тянулись пешеходы. Они все первым делом направлялись к Мавзолею. Долго стояли подле, дожидаясь смены караула, запрокидывая головы на перезвон башенных часов.
Среди этих людей Ивану даже удалось распознать иностранцев. Они лопотали не по-русски, на них были чересчур белые сорочки. Потом явились смуглые бородачи в чалмах, а с ними хрупкие женщины с пятнышками на лбу. А потом пришагали узкоглазые бравые ребята, одетые все на один лад — в синих кителях и синих кепках.
Потом от многоглавого собора, где рядком стояли автобусы и только что подрулил еще один автобус, — оттуда потянулась целая экскурсия, а впереди этой экскурсии шла дамочка в пенсне — и он вдруг узнал эту дамочку, которую он уже видел сегодня на станции метро «Комсомольская-кольцевая», которая там стояла посреди толпы и объясняла всем, рассказывала, а теперь привезла сюда тех самых гавриков или, может быть, уже других, и будет снова объяснять им, что и как.
Люди всё шли и шли.
И уже у Ивана Еремеева, который просидел тут час или больше, — у него за это время появилось в душе такое приятное чувство, будто сам он здесь, на этой площади и у этих стен, не пришлый человек, не паломник, не гость, а давний обитатель, старожил и хозяин. И это именно он принимает здесь гостей из разных городов и стран. Мол, добро пожаловать, дорогие граждане, вот вам Красная площадь, вот Кремль, а это — Мавзолей, смотрите, пожалуйста, фотографируйте, запоминайте на всю жизнь, ведь это не каждый день случается, что вы стоите в самом центре человеческой земли.
Ведь никто, кроме приехавших из самого далека провинциалов, особенно тех, что впервые приехали в Москву, — никто так сильно не чувствует себя здесь хозяином, никто так не ценит своего права на этот город и на все, что в нем есть, никто так не дорожит этой важной, хотя и неписаной статьей своего гражданства, как они, провинциалы.
А что до Ивана, то он мог бы сейчас рассказать, если бы нашелся охотник послушать, как издалека он сюда приехал, как для него была длинна и долга сюда дорога, и он постарался бы высказать, чем для него был сегодняшний яркий день. Он бы небось рассказал об этом куда интересней той знающей дамочки…
Но к нему никто не подходил, никто не проявлял особенного интереса к нему, сидящему средь груды свертков на этой каменной скамье; их было много тут таких — сидящих, гуляющих, разглядывающих все вокруг. И, кто знает, может быть, среди них были и такие, для кого дорога сюда была не легче, чем для него самого.
Куранты в высоте то и дело отбивали время — четверти, половины, часы.
И, взглянув снова на башню, Иван понял, что пора собираться на вокзал. Ведь ему предстояло ехать дальше.
Все тут было как прежде.
Длинный коридор с замызганными стенами, дощатый некрашеный истертый пол. Двери с табличками: «Плановый отдел», «Производственный отдел», «Местком», — буквы написаны серебром по черному с тыльной стороны стекла, однако серебро это давно истлело и осыпалось; впрочем, и в ту пору, когда он здесь работал, эти буквы едва различались. Полукруглое окошко кассы зарешечено стальными прутьями. Прямо при входе в контору бурения висит доска показателей, исписанная мелом, а чуть сбоку от нее — стенгазета, вроде бы та же самая, что висела тогда, при нем: «Выше темпы проходки скважин», «О техническом снабжении», «Что кому снится», а в самом конце нарисован почтовый ящик: пишите, мол, заметки.