— Я серьезно, мэм. Сейчас вам лучше пойти домой.
Звоню на ферму Вязов из первой же телефонной будки, что нахожу.
Трубку берет Гвен.
— О, Гвен. Слава Богу.
— Я в порядке, Вив, — говорит она. — Я вовремя оттуда уехала. Я переживала за тебя… — Потом, поскольку я молчу, она продолжает: — Вив… с тобой все хорошо?
Нет сил ответить на ее вопрос, рот отказывается произносить слова.
— Гвен… не могу сейчас говорить. Мне нужно вернуться к девочкам. Но я не ранена… не беспокойся.
Кладу телефонную трубку на место.
Когда возвращаюсь в Ле Коломбьер, вижу в окне лицо Бланш. Она замечает меня и подбегает к двери.
— Мама. Что случилось?
У нее очень пронзительный голос. Глаза широко распахнуты. В них страх.
— Они разбомбили пристань, — отвечаю я.
— Мы слышали самолеты, — говорит она немного испуганным голосом. — Мам, мы подумали, что ты погибла.
Милли цепляется за руку Бланш. Вижу, что она плакала — на щеках блестят дорожки от слез.
— Все хорошо. Я не ранена, — говорю я.
Протягиваю руку, чтобы обнять Милли. Она отталкивает ее и смотрит на мое платье. Вся краска отливает от ее лица.
— Мама, ты вся в крови, — говорит Бланш тоненьким голоском.
Осматриваю себя. Даже не подумала об этом. Спереди, там, где держала Фрэнка, все платье испачкано кровью.
— Это не моя кровь, — говорю я. — Со мной все в порядке. Правда.
Они ничего не говорят, просто стоят и смотрят на меня.
— Послушайте… я должна уйти еще на некоторое время, — говорю я. — Мне нужно сходить к Энжи.
Вижу, что Бланш понимает все с полуслова. Ее лицо мрачнеет.
Я не могу пойти к Энжи с кровью ее мужа на одежде. Переодеваюсь, замачиваю платье в ванне с холодной водой, чтобы отстирать пятно.
Когда выпрямляюсь, чуть не падаю в обморок, ванная комната вращается вокруг меня. Тело кажется хрупким, словно яичная скорлупа. Как будто малейшее прикосновение может его сломать. Не могу в таком состоянии идти с новостями к Энжи.
Через силу выпиваю сладкого чая, как и советовал мне пожарный. Что-то не так с моим горлом, мне трудно глотать, но потом я чувствую, что немного окрепла. Девочки сидят со мной за столом, с тревогой глядя на меня.
— Вы обе справитесь тут одни? — спрашиваю я. — Обещаю, что я ненадолго.
— Все будет в порядке, мама, — отвечает Бланш.
— Нет, не будет. Я тебя не отпущу, — говорит Милли.
Она подходит ко мне, встает рядом со стулом и обвивает меня руками. Мне приходится расцеплять ее пальчики, которые приклеились к моим рукам, словно бинты.
Иду по дороге в Ле Рут. В ногах чувствуется тяжесть, словно перехожу через глубокую воду. Стучусь в дверь Энжи, и страх горечью ощущается во рту. Я предпочла бы быть где-нибудь в другом месте, а не здесь.
Она открывает дверь.
— Энжи. — У меня стискивает горло. — Кое-что случилось…
Она смотрит мне в лицо. И все понимает.
— Он погиб, да?
— Да. Мне очень жаль.
Она оседает. Пытается удержаться за дверной косяк, но руки соскальзывают. Тело Энжи обмякает, словно в нем нет костей. Я не в силах удержать ее. Приношу стул и усаживаю Энжи на него. Встаю на колени рядом.
— Я сегодня была в городе. И Фрэнк был там со своим грузовиком. Они разбомбили пирс, а я нашла там Фрэнка. Энжи… я была рядом с ним, держала его, когда он умер.
Она обнимает себя руками. Губы шевелятся, но она не может произнести ни слова. В ее глазах нет слез, но на лице написано горе.
В конце концов ей удается прочистить горло.
— Он… сказал что-нибудь? — Ее голос хриплый и придушенный, словно из-под одеяла. — Он что-то передал мне, Вивьен?
Я не знаю, что казать ей. Вспоминаю его последние слова.
— Он не мог говорить, — отвечаю я.
Беру ее за руку. Кожа у нее ледяная. Ее холод передается мне.
— Он умер быстро, не страдал, — говорю я.
Она слегка качает головой. Думаю, она мне не верит.
— Пойдем со мной. Я тебя покормлю, — говорю ей.
— Нет, Вивьен, — отвечает она. — Ты очень добра, но я не пойду…
— Думаю, ты должна пойти со мной. Ты не можешь оставаться здесь совсем одна.
— Со мной все будет в порядке, — говорит она. — Мне нужно просто некоторое время побыть одной, чтобы все осознать.
— Я не хочу оставлять тебя одну.
— Правда, Вивьен. Не переживай. Чуть позже я схожу к Мейбл и Джеку.
У Мейбл и Джека четверо детей. В их доме будет шумно и многолюдно. Но Энжи настаивает на своем.
Оставляю ее сидящей в одиночестве у очага. Она стискивает руки, словно отжимает тряпку.
Я завариваю чай для Эвелин и девочек, хотя сама не могу ничего есть. Потом Бланш помогает мне вынести из комнат матрасы девочек, и я устраиваю им кровати в узком пространстве под лестницей. Это самая прочная часть дома, его хребет.
— Смотри, — говорю я Милли, стараясь, чтобы мой голос звучал, как обычно. — Сегодня ночью вы с Бланш устроите лагерь под лестницей. Я сделала для тебя нору, чтобы спать.
Она хмурится:
— Это для того, чтобы мы не умерли, когда немцы прилетят бомбить нас?
Не знаю, что ей ответить.
— Просто, чтобы вы были в безопасности, — неопределенно говорю я.
Эвелин оставляю спать в ее комнате, понимаю, что не смогу уговорить ее переночевать в другом месте. Подумываю о том, чтобы тоже остаться наверху: полагаю, что вообще не смогу уснуть. А если и усну, то, если что-то произойдет, тут же проснусь.
Сажусь за кухонный стол, прикуриваю сигарету. Вспоминаю, что где-то в шкафу стоит бренди. Там должно что-то остаться с Рождества. Я добавляла в пирожки.
Я нечасто пью алкогольные напитки, но сейчас наливаю себе стаканчик. У бренди запах праздника, что выглядит ужасно неправильным в такой день, но я чувствую себя немного спокойнее, когда напиток растекается по венам. Все мои печали отступают.
Сижу там очень долго. Курю и пью. Тело расслаблено. Стараюсь ни о чем не думать. Наконец, встаю, чтобы пойти спать. Когда беру стакан, чтобы помыть его, он выскальзывает из моих рук, падает на пол и разбивается.
Звук бьющегося стекла становится последней каплей. Внезапно начинают катиться слезы. Я рыдаю и не могу остановиться, пока на коленях собираю с пола блестящие осколки стекла. Такое ощущение, что мои рыдания никогда не прекратятся.
Проверяю, как там девочки, и иду к себе в комнату. Долгое время лежу без сна. Ничего не происходит. Нет никаких самолетов. Все, что слышу, — это скрип моего дома, словно он ворочается во сне. Снаружи стоит тихая летняя ночь. На Гернси очень, очень тихо.
Ярость не дает мне уснуть. Я ощущаю слепую, безотчетную злость. Злость на все то насилие, которому мы не в силах ничего противопоставить, ведь здесь больше нет солдат.
Думаю о том, что они убили Фрэнка, словно он был каким-то животным. Фрэнка, который мне не очень-то и нравился, который, может быть, и не был хорошим человеком. Но который не должен был умереть, который был слишком молод, чтобы умирать, который не заслужил такой ужасной смерти. Думаю о том, что они могут прийти утром и убить моих детей. О том, что они придут на остров, сделают из нас рабов.
На некоторое время я засыпаю, но потом, будто от толчка, просыпаюсь опять. Встаю и подхожу к окну. Словно какой-то фрукт, низко висит луна, и ее свет делает белым все вокруг.
Все настолько яркое, что на гравии лежат тени от листьев, а мальвы на клумбах Ле Винерс какие-то бледные, только что не светятся — призрачные цветы.
Прислоняюсь лицом к стеклу. Весь мой гнев испарился. На коже лишь холодный пот, выступивший от страха. Я думаю, что же я наделала? Мы должны быть в Лондоне, в доме Ирис. Совершила ли я самую роковую ошибку в своей жизни? Боже мой, что же я наделала?
Глава 10
Воскресный вечер. Пропалываю сад, пока Милли играет на лужайке.
Прерываюсь, услышав отдаленный рокот винтов. Поднимаю глаза. В небе над нами кружат шесть самолетов. Видна их символика. Я знаю, что это немецкие самолеты.