Набатникова окружили друзья: Дерябин, Поярков, все, с кем он тесно связан и трудом и мечтой. Здесь же молодая поросль: Багрецов, Бабкин, Нюра.
Борис Захарович тоже им под стать, помолодел, приосанился. Он снял очки, и то ли отблеск оранжевых облаков, то ли внутренняя радость светились в его глазах.
– Темный я человек, – с улыбкой заговорил он, и Багрецов подумал: "Это он-то темный?" – Не моего ума дело, но ведь если представить себе, то, пожалуй, из всякой чепухи, из глины; из грязи можно золото делать и энергию добывать…
Казалось, что этот ворчливый старик, всю жизнь трезвый как стеклышко, вдруг захмелел и стал бормотать что-то совершенно ненаучное:
– А воздух какой будет! Ни труб, ни гари, ни дыма! Автомашины тоже заменим – аккумуляторными. Нечего воздух отравлять. Тогда я еще сто лет проживу.
Пришла шифрованная радиограмма: "Унион" полетит по заданному маршруту, имея на борту двух человек – Пояркова и Багрецова. Это будут лишь предварительные испытания. Через несколько суток "Унион" должен приземлиться на одном из военных аэродромов, после чего результаты полета могут быть опубликованы.
– Вполне закономерно, – сказал Набатников, обращаясь к Пояркову и Дерябину, которых он вызвал к себе в кабинет. – Я не хочу сравнивать, но даже о полете первых спутников мы сообщали лишь после выведения их на орбиты. О других полетах тоже ничего не писали заранее.
Поярков задумался.
– Так-то оно так, – произнес он неуверенно. – Но здесь, в институте, даже гости знают, что готовится запуск "Униона". Они ждут этого события и будут провожать нас.
– Ошибаешься, Серафим, – поправил его Набатников. – Пока только нам известно о полете с людьми. Когда "Унион" выйдет на орбиту, тогда можно сообщить, что в нем есть обезьяна по прозвищу "Яшка-гипертоник", Тимошка, весьма уважаемый пес, потерявший глаз в защите частной собственности. А кроме того, летят и другие, менее знаменитые четвероногие. Вот и все.
– Не беспокойся, – вмешался Борис Захарович. – Конспирацию мы как-нибудь обеспечим. Рядом с кабинетом начальника есть лаборатория, куда, кроме Афанасия и двух-трех сотрудников, никто не вхож. Там мы установим телеметрическую аппаратуру, чтобы исследовать твое, Серафим, и Димкино самочувствие. Понятно?
Поярков не сдавался:
– Ну хорошо. Я и Вадим займем кабину ночью накануне отлета, но как объяснить людям наше таинственное исчезновение? Ведь мы не покажемся здесь несколько дней.
Борис Захарович снисходительно поглядел на Пояркова и пригладил ершистые усы.
– А это уже проще простого. Организовано множество контрольных пунктов. Почему же и Афанасий, и я, и ведущий конструктор должны все из одного места следить за "Унионом"? Нецелесообразно.
– Значит, мы ночью будто бы вылетаем на другой пункт наблюдений? – спросил Поярков, вставая.
Афанасий Гаврилович поднял к нему смеющиеся глаза:
– Именно так и говори. Кстати, избавишь от лишних волнений дорогое тебе существо. Предупреждаю, ей ни гугу. – Он приложил палец к губам.
Слегка покраснев, Поярков отвернулся.
– Не будем говорить об этом.
– Нет, будем!
– Тут уж пошли дела семейные, – понимающе улыбаясь, сказал Дерябин. – А я, как всегда напоминал Толь Толич, человек беспартийный. И в общем, тактично выставляюсь за дверь.
Не будем и мы присутствовать при этом разговоре. Он был действительно партийный, если пользоваться определением Димки Багрецова, который считал Набатникова настоящим коммунистом; потому что у него большая душа. И беседу эту надо держать в секрете ото всех, даже от самого Багрецова, хотя он и приложил все старания, чтобы она состоялась.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Здесь Набатников вспоминает арифметику, интересуется
киносъемкой, "творческой инициативой" и прочими вещами,
которые не имеют прямого отношения к завтрашнему
полету. А кроме того, тут рассказывается об одном
волнующем событии в жизни Пояркова.
Вполне понятно, что после своего открытия, которое Набатников скромно называл "одним из частных решений перспективной задачи" – называл то ли в шутку, то ли потому, что некогда было думать о формулировках, – он сделал все возможное для нового исключительного эксперимента, подтверждающего практическую ценность его работы.
Опять он летал в Москву, советовался, спорил… И люди, которые даже с точки зрения студента обладали весьма скромными познаниями в теоретической физике и не очень точно представляли себе, скажем, космическую частицу "мю-мезон", вдруг согласились с Набатниковым и, отклонив притязания виднейших астрономов, астроботаников, радиофизиков и других ученых, утвердили программу испытаний "Униона" так, как хотел Набатников.
Для этого пришлось освободить многие секторы летающей лаборатории, сократить весьма возросшие требования физиологов, которые доказывали, что сейчас в центре внимания должен быть человек как хозяин космоса. И ученые, отдавшие всю жизнь исследованию далеких туманностей, авторы всемирно известных работ по спектральному анализу звезд и многие другие ученые, одержимые и влюбленные в свою науку, покорно склоняли головы, когда им говорили, что придется подождать с их экспериментами, потому что так нужно Набатникову.
Но дело, конечно, не в Набатникове. Так нужно народу. Люди, умеющие видеть "через горы времени", могли по достоинству оценить дерзкий замысел Пояркова. Но прежде всего они увидели в "Унионе" самое важное, самое главное: это не просто гигантская научная лаборатория или космический вокзал на пути к звездам, а… будущая электростанция. Последние опыты Набатникова показали, что осуществление этой идеи вполне возможно. Надо пробовать.
Оставались считанные дни до полета "Униона", а Набатников все еще ничего не говорил Багрецову о том, что вопрос о нем уже разрешен.
Зачем раньше времени волновать парня? Будет ждать, нервничать. Не лучше ли сказать накануне, чтобы он поменьше мучился нетерпением?
Афанасий Гаврилович не сомневался в Багрецове. Ясно, что тот не откажется. Вот почему только за день до отлета Вадим узнал о своей необычной командировке. Разговор происходил в кабинете.
– Согласен? – спросил Афанасий Гаврилович.
Вадим нервно поправил галстук.
– Я давно был согласен и сказал об этом.
– Знаю. Но ведь и Семенюк, или, как вы его зовете, Аскольдик, тоже рвался в космос. Мальчики – народ увлекающийся, – подтрунивал Набатников, но, заметив обиду на лице Вадима, сразу посерьезнел и крепко обнял его. – Прости за сравнение… Ты поймешь меня без пышных слов. Дело ответственное, рискованное… Но тебе его можно доверить.
– Спасибо, – Вадим низко склонил голову.
Он еще не мог разобраться в том смятении чувств, что обуяло его, боялся, что хлынут они наружу и это действительно будет мальчишеством, как уже намекнул Афанасий Гаврилович.
Набатников понимал Вадима, и ему не показалась странной та сдержанность, с которой он принял столь волнующее известие. Но парню надо дать опомниться, пусть поразмыслит на досуге, и Афанасий Гаврилович встал, как бы давая этим понять, что его ждут другие дела.
– О твоих обязанностях в полете мы еще поговорим. А пока я должен предупредить о соблюдении полной секретности. Никому ни слова.
Вадим вспомнил о матери. Она не знала даже о первом его полете – ничего не писал, чтобы не беспокоилась, – вспомнил о друге своем Тимофее и в сомнении спросил:
– Бабкину тоже нельзя сказать?
– До твоего возвращения.
– Спасибо, – уже невпопад повторил Вадим и, пожав протянутую Набатниковым руку, вышел из кабинета.
Оставшись один, Афанасий Гаврилович резко выдвинул ящик стола, достал оттуда фотографии, на которых были сняты иллюминаторы "Униона", и задумался. Вероятно, сегодня ему предстоит не очень приятный разговор с Аскольдом Семенюком. Вот ведь, казалось бы, парень как парень, отец его работал где-то по снабжению, потом с большим трудом добрался до поста директора промкомбината. Ничего особенного – зарплата среднего служащего, не то что у матери Багрецова. У нее множество научных трудов, деньги порядочные. И у нее только один сын, больше никого нет. Могла бы побаловать как следует. А вышло наоборот: Димка вырос трудолюбивым и честным, а Семенюк-младший оказался не только бездельником, но и просто паршивцем, если не сказать большего. В чем же тут дело? Кто виноват?