Сравнивая две записи: странного самочувствия Яшки при ускорении и болтовни Риммы, Борис Захарович не мог не отметить их тождественности.
– Да. Но если бы Яшка умел говорить, – снимая очки, пробормотал Дерябин. Впрочем, он мог кричать… И это невозможно. Приборы защищены от звуков.
– Бабкин! – воскликнул Вадим. – Это он говорил.
– Чепуха. В Яшкину камеру просунуться нельзя. Подключиться к радиостанции трудно. Да и микрофона у него не было. – Борис Захарович дохнул на стекла очков, протер их и сказал неуверенно: – А впрочем, бегите, узнайте.
Бабкин лежал на кровати, вытянув поверх одеяла забинтованные руки.
– Наконец-то! – обрадовался он вбежавшему Вадиму. – А я уже совсем подыхал от скуки. Читать нельзя. Ты бы мне какой-нибудь "автоперелистыватель" сконструировал.
– Ты что-нибудь передавал сверху?
– Как видишь, – Тимофей поднял руки. – Единственный практический результат. Лучше уж бросать записки в ботинках. Правда, жена спросит, куда я их дел.
– А в радиостанцию включался?
– Не помню. Кажется, пробовал… Погоди… – Тимофей вытащил из-под подушки карманный приемник и задумчиво повертел его в руках. – Ну да. Громкоговоритель подсоединял. Но ведь внизу все равно ничего не слышали.
Вадим не смог сдержать радостного нетерпения.
– Не слышали, но видели запись на ленте. – И он рассказал, что из этого получилось.
Притащили маленький магнитофон, на котором записали примерно те же слова, что передавал Тимофей, и когда воспроизвели эту запись графически, то выяснилась их абсолютная схожесть в зубчатой кривой, принятой из "Униона". Все это было нужно для доказательства, что самочувствие Яшки-гипертоника в момент ускорения оставалось нормальным. Это обрадовало и Дерябина, и Марка Мироновича, и, конечно, Багрецова, который внутренне гордился своим открытием, хотя в основном оно было подсказано Борисом Захаровичем. Дерябин подшучивал над Вадимом, что он уже практически подошел к созданию "кресла чуткости", о котором говорил Афанасий Гаврилович, что такие кресла с сигнальными приборами нужно выпускать в серийном порядке.
– Пусть люди учатся бережному отношению друг к другу.
– Это, конечно, полезно, – с печальной улыбкой согласился Вадим. – Но я бы применял такие кресла для выявления равнодушных.
Борис Захарович похлопал его по плечу:
– Неплохо придумано. Хочет человек посвятить себя науке? Пожалуйста, побеседуем. И если приборы покажут, что товарищ из породы равнодушных, никакие знания его не спасут. В науке таким делать нечего.
В другое бы время Вадим увлекся этой темой, стал бы развивать ее, фантазировать. Но сейчас сердце его щемило, и не защита науки от равнодушных дельцов волновала его, а печальное открытие, что душа любимой оказалась пустой. И дело здесь не в приборах, они лишь подтвердили то, над чем не раз задумывался Вадим. Сейчас, вспоминая мелкие частности, разговоры с Риммой, ее отношение к людям, интересы, все, из чего складывается внутренний человеческий облик, Вадим все больше и больше убеждался в своей ошибке. Не мог он полюбить ее. Не мог.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Мужское благородство, "первейшие богачи" и обида
Медоварова. У автора появляется надежда, что
справедливость восторжествует. Но ведь она не приходит
случайно, за нее надо бороться.
Багрецов старался не думать о Римме. Ведь еще столько дел, нужных, важных, интересных, за ними все позабудешь.
На другой день к вечеру пришлось вновь вспомнить о Римме. Исследуя схему летающего разведчика, Вадим поставил его на крыло, и тут на пол упали два белых целлулоидовых квадратика.
Быстро нагнувшись, Вадим узнал в них потерянные паспорта от аккумуляторов. Нетрудно было и понять, как они очутились внутри птицы. Видимо, Юрка, когда нашел Вадима в бессознательном состоянии, обнаружил рядом с растерзанным чучелом как бы выпавшие из него белые квадратики. Естественно, что мальчуган запихал их обратно вместе с проводами и другими электромеханическими внутренностями.
На матовой поверхности целлулоида ясно различались инвентарные номера, даты, число циклов – короче говоря, все, что требовалось знать об испытываемых аккумуляторах. На обоих квадратиках оказались какие-то закорючки, видимо изображающие подписи. Но может быть, это все-таки другие паспорта, не от тех аккумуляторов, что стоят за стеклом в шкафу? Вадим сравнил кое-какие внешние признаки и на банках и на паспортах – те же самые подтеки, одинаковые царапинки. Доказательства убедительные.
Не успел Вадим как следует их рассмотреть, как в дверь осторожно просунулась пышноволосая головка Риммы.
– Бориса нема?
– Бориса Захаровича, – поправил ее Вадим, садясь за стол. – Дурная школьная привычка называть так старших.
Римма проскользнула в дверь, бросила сумку на стол и насмешливо поблагодарила:
– Глубоко тронута вашим наставлением, Вадим Сергеевич. Что еще скажете?
Он отвел глаза от ее полных, обнаженных до самых плеч рук и ответил пустым словом:
– Ничего.
Увидев у Вадима паспорта, Римма изменилась в лице и с губ ее сползла улыбка. "Странно, чего она перепугалась? – удивился Вадим. – Вот сейчас приборы не остались бы равнодушными".
Умела Римма владеть собой, подошла ближе и, склонившись через плечо Вадима, спросила небрежно:
– Где вы их нашли? – И когда он ответил, лениво процедила: – Мне-то все равно, конечно. Но лучше бы вы их никому не показывали. Анну Васильевну подведете.
– Наоборот. – Вадим резко повернулся к Римме. – Теперь все выяснится. Номера аккумуляторов известны. Надо позвонить в институт, и там проверят, кто поставил испорченные аккумуляторы с такими-то номерами. Ведь они в книге записаны?
– Не знаю. Ко мне это не относится. – Римма танцующим шагом ходила возле стола. – Анна Васильевна должна отвечать. Наверное, она и в книге расписалась.
– Такой грубой ошибки Нюра не могла сделать.
Римма погладила себя по голой руке и тоненько хихикнула.
– Насчет ошибок помолчали бы. Выговор даром не дадут.
– Нехорошо злорадствовать. Стыдно.
Частенько играя на людской честности и простодушии, Римма совершенно точно знала, что Анна Васильевна, если уж ее удалось разжалобить и вырвать обещание не раскрывать истинного виновника истории с аккумуляторами, сдержит свое слово. Честность Вадима тоже не подлежит сомнению. Но, оказывается, это очень скверно. Ни ласки, ни уговоры не поколеблют его решения, и если он задумал помочь Анне Васильевне, то уж конечно своего добьется.
Паспорта с подписью Риммы выдают ее с головой. Разве тут можно оправдаться неопытностью, незнанием, рассеянностью? Ничто не поможет. Уж слишком явно преступление. Да, да, преступление! Ведь она самовольно, нарушив приказ, заменила аккумуляторы. "Зачем? – спросят ее. – Какие причины вас к тому побудили?" И чтобы не подумали, чего-нибудь серьезного, за что под суд отдают, придется реветь и признаваться, что торопилась в город, не захотела возвращаться в лабораторию, а потому взяла старые банки в аккумуляторной. "А почему вы торопились?" – спросят ее. Люди захотят узнать, не скрываются ли здесь какие-нибудь смягчающие вину обстоятельства: болезнь кого-нибудь из близких, проводы любимого человека. Даже несчастная любовь и то может быть принята в оправдание.
Но ведь никого она не провожала, никого не любила. А признаться надо, чтобы не навлечь на себя более строгой кары, чем увольнение… Впрочем, кто поверит в истинную причину, из-за которой Римма совершила такой отвратительный поступок: вызвать зависть у девчонки с танцплощадки? Не поверят. Нет! В эту минуту она ненавидела Багрецова, его дурацкую честность и прямоту. Но ведь мальчик, кажется, влюблен в нее? Ну что ж, посмотрим!
Уже темнело, но Вадим не мог подняться, чтобы зажечь свет. Опираясь на спинку стула, Римма из-за плеча Вадима рассматривала чучело орла, делая вид, что это ее интересует, низко нагибалась, и тогда, боясь повернуться, Вадим чувствовал ее щекочущее дыхание, шея его краснела, он злился на себя, но отодвинуться не мог.