Он торопится к Тимофею, спотыкается. Что это под ногами? Какая-то крышка? Наверное, люк. Значит, из этого кольцевого коридора есть выход.
Опустившись на колени, Вадим ищет запоры, – надеясь, что крышка открывается внутрь. Так оно и есть. Вадим наклоняется над люком, нащупывает лесенку, которая ведет к нижнему люку, и осторожно спускается в узкий колодец.
"Значит, и нижнюю крышку можно открыть изнутри?" – думает Вадим, держась за трубчатые перекладины лестницы. Крышка не поддается – видно, держат уплотняющие прокладки. Надо поднатужиться. Багрецов рывком приподнимает крышку.
Темнота, утро еще не наступило. Впрочем, может быть, все это сооружение закрыто чехлом? Надо позвать Тимку. Но что это за блестящие точки? Наверное, дырки в брезенте. Тогда почему же они плывут?
Багрецов приглядывается. Это огни института. Они быстро удаляются вниз.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Автор уже начинает беспокоиться за своих незадачливых
героев, но в то же время ничего не может придумать, как
бы облегчить их участь. Он даже не знает, где искать
виновника, по милости которого Багрецов и друг его
Бабкин оказались в столь безвыходном положении.
Есть такая наука – аэрология. Багрецов кое-что понимал в ней, хотя специальность его была другая. Он знал о воздушных течениях, о том, как они исследуются шарами-пилотами. В свое время приходилось заниматься монтажом маленьких передатчиков-радиозондов. Забираясь в стратосферу, они автоматически посылали оттуда сигналы. Сигналы эти записывались либо радистами или, чаще всего, специальными пишущими приборами. Пользуясь радиозондами, метеорологи определяли направление воздушных течений, температуру, влажность и ряд других показаний, характеризующих состояние атмосферы.
Воздушный океан исследуется не только радиозондами и специальными ракетами. Существуют и летающие лаборатории. Об одной из таких лабораторий Вадим слыхал от Тимофея – он устанавливал там телевизионный передатчик. Это было в позапрошлом году, когда Багрецов гонялся за экспедицией профессора Набатникова.
Именно в это самое время Бабкину пришла в голову довольно оригинальная идея, как передавать телевидение на дальние расстояния. Он предложил это делать с помощью летающего зеркала, от которого отражаются посланные снизу телевизионные сигналы. Первые опыты оказались успешными, но потом специалисты нашли более надежный способ, из-за чего "система Бабкина", как ее тогда быстро окрестили, не получила дальнейшего развития.
Собственно говоря, так оно и должно быть – техника не стоит на месте, совершенствуется. Тимофей это понимал, смирился, глубоко запрятал свое авторское самолюбие, но все же, когда Димка спрашивал его о "системе", желая узнать устройство летающего зеркала, Бабкин упорно отмалчивался. Зачем ворошить неприятные воспоминания?
Вот почему конструкция Пояркова, то есть его аэрологическая лаборатория, столь удивила Багрецова. Лишь после того как Вадим увидел удаляющиеся огни, стало понятно, куда он попал. Но неужели Тимка не знал об этом раньше?
Не знал. Ведь на этот раз он был только в кабине, а она почти ничем не напоминала кабину летающей лаборатории, где ему пришлось устанавливать телевизионную аппаратуру и метеоприборы. В данном случае она больше походила на коробку метеостанции, какие выпускались на одном из киевских предприятий. Бабкин оборудовал такие метеостанции, да и Багрецову они были хорошо знакомы. А кроме того, в прежней летающей лаборатории была совсем другая аппаратура. И все это называлось иначе, а не "Унион". И секретности, о которой намекал Толь Толич, в том случае тоже не было.
Жаль, что поздно, когда уже захлопнули люк, Тимофей как-то подсознательно нашел выключатель именно на том месте, где он находился в кабине летающей лаборатории. Поздно, поздно… Но как сказать об этом Димке? В полной уверенности, что тот еще ползает под каркасом, Тимофей хотел выиграть время для обдумывания дипломатического хода – как бы подготовить Димку.
А Димка лежал у открытого люка. Теплый ночной ветер поднимался с земли, такой густой и плотный, что кажется, коли прыгнуть вниз, то прямо как в мягкие подушки. Темно. Огни института превратились в туманное светлое пятно.
Глядя на удаляющуюся землю, Багрецов, как ни странно, вдруг почувствовал себя абсолютно спокойным. Возможно, потому, что пока еще не до конца осознал безвыходность положения. Но и сделать он ничего не мог. Кричать? Бесполезно. Кто услышит с такой высоты? Больше всего смущало, как воспримет Тимофей свое положение. С тех пор как у него появилась семья, он сильно изменился. Тимофей не будет спускаться по крутому склону, если можно его обойти, не полезет на скалу ради спортивного интереса. Вначале Багрецов подсмеивался, но вскоре понял, что Тимофей избегает ненужного риска, думая больше не о себе, а о ней, Стеше, дорожит ее покоем и счастьем. Однажды она призналась Вадиму по секрету, что не мыслит себе будущего, если с Тимкой что случится: "Только не говорите ему, а то задаваться начнет".
Вадим горячо любил их обоих и ставил в пример всем друзьям – поглядите, мол, как надо строить семейное счастье. Даже зависть берет. И вдруг это счастье под угрозой. Впрочем, может быть, в каком-нибудь отсеке сидит пилот? Ведь еще ничего не известно. Через несколько часов прилетим к Набатникову.
Осторожно, чтоб не хлопнуть тяжелой крышкой, Вадим закрыл люк. Начиналось самое трудное. Врать Димка не умел – ну как тут объяснишь, к чему привели его исследования? Он незаметно проскользнул в кабину и сделал вид, что вылезает из-под каркаса.
Сидя спиной к нему, Тимофей спросил:
– Нашел винт?
– Нет. Но это сейчас не важно. – И, помолчав, Вадим попробовал сделать небольшую разведку: – У меня впечатление, что мы движемся как по воздуху.
– Да… Хорошая дорога. – Бабкин потянулся и зевнул. – До смерти спать хочется.
– Хочешь мой пиджак?
Бабкин отказался, растянулся прямо на полу, положил руки под голову.
Если Вадим предполагал, что в летающей лаборатории с приборами может быть пилот, то Бабкин хорошо помнил, что в прежней конструкции обходились только автоматикой. Конечно, положение не из приятных, но Бабкин старался отнестись к нему спокойно. Прежде всего надо сообщить в институт, что произошла "некоторая ошибка" и в "Унионе" оказались люди. Но как это сделать? Все радиопередатчики были тогда заперты в изолированном отсеке – к ним не подберешься. В старой конструкции за стеной центральной кабины был еще один люк, открывающийся изнутри. "Надо узнать, на какой высоте мы летим, – подумал Тимофей. – Если низко, то подать сигнал, крикнуть". Правда, этого ему не очень хотелось, ведь "Унион" срочно нужен Набатникову.
Бабкин внимательно осмотрел внутренность кабины и нашел боковую дверь. Раньше она находилась в другом месте.
– Посмотрим, куда она ведет, – сказал Тимофей, перешагивая через высокий порог. – Ты здесь подожди.
Вадим понял, что Тимофею все известно, глубоко вздохнул и промолчал.
Твердо шагая по знакомому туннелю, Тимофей не сомневался, что люк будет найден сразу. Вот он. Оказывается, здесь ничего не изменилось. Можно его открыть.
Рассвет еще не наступал, темно в люке. Тимофей сел рядом. Ноги горели, ныли от нестерпимой боли, будто их опустили в кипяток. Он нагнулся и стал развязывать шнурки. Узел – хоть зубами разгрызай. Изо всех сил дернул за шнурок, вытащил онемевшую ступню, а ботинок, точно живой, вырвался из рук и пропал в люке.
"Ну что ж, ни чуточки не жалко, – успокоил себя Тимофей. – От жены, конечно, достанется. Но разве я виноват?" Он вертел в руках одинокий ботинок и с наслаждением шевелил затекшими пальцами. Димка часто декламировал Маяковского, что-то вроде того, будто гвоздь в сапоге кошмарнее, чем фантазия Гёте. Насчет этой фантазии Бабкин имел довольно смутное представление, а насчет сапога правильно. Если бы не счастливая случайность, то он никогда бы не расстался с ненавистными ботинками. Жена заставила бы разнашивать. Все-таки деньги плачены.