– Как это за нас? Мы тоже работаем, и не меньше других. Мы не нахлебники. В нашем государстве все равны.
Вежливая предупредительность, с какой Жора начал разговор, исчезла, показалось плохо скрытое самодовольство.
Павел Иванович с минуту молчал, разглядывая студента. Интересно – что у него за душой?
– Да, конечно, равны, – согласился он после паузы. – У нас все работают. Только глубокие старики да инвалиды живут за счет государства. Но есть молодые, здоровые люди, которые готовятся к делу. Это студенты. На них работает народ. И потому они в неоплатном долгу перед страной. Но далеко не все это чувствуют. – Павел Иванович вскинул глаза и строго посмотрел на Кучинского. – Вы как будто бы морщитесь?
– Но ведь у большинства студентов есть родители, – обидчиво возразил Жора. – Они дают нам возможность учиться и не работать. Я, например, не получаю стипендии.
Курбатов удивленно взглянул на него.
– Вы, значит, считаете, что народ тут ни при чем, если папа вас кормит, одевает и обувает? А кто строит для вас дворцы науки с лабораториями, библиотеками, спортивными залами и даже с бассейнами? Кто содержит профессуру, ассистентов, лаборантов, счетоводов, дворников, уборщиц – целую армию людей, которые работают на вас? Многие десятки тысяч тратит государство на каждого студента за время его обучения.
– Вкладывает как в сберкассу. Потом отработаем.
– Вы уверены? – Курбатов иронически прищурился и, не получив ответа, сказал: – Даже из отличника не всегда получается хороший работник. А бывают и пустоцветы. Хорошо бы их распознавать раньше, еще до поступления в вуз.
Кучинский обозлился:
– При чем тут пустоцвет? Не всякий же может быть изобретателем. Есть такие, что звезд с неба не хватают, а устраиваются – дай бог каждому. Один мой приятель кончил институт, и его сразу же взяли в министерство. Да не как-нибудь, а заместителем начальника отдела. Повезло товарищу…
– Бедный малый, – искренне посочувствовал Курбатов. – С этих лет – да в кабинет! Но не сможете ли вы сказать, зачем молодому инженеру министерство, коли он еще не работал на производстве?
Тут Кучинский сообразил, что ему не следует спорить с Курбатовым невыгодно. Он вежливо поддакнул, а для себя решил: "Неисправимый чудак этот Курбатов! С луны он, что ли, свалился? Даже странно, как ему доверяют руководство лабораторией. Неужели он до конца своих дней останется наивным ребенком? Очень нужно производство! Пошлют в пустыню, инженером на строительство нового фотоэнергетического поля, – сохни там от жары. Удовольствие маленькое".
Жора Кучинский был твердо убежден, что попасть "с этих лет в кабинет" высшее счастье для молодого специалиста. По настоянию матери отец уже "провентилировал вопрос" об устройстве сына в министерстве, но надежда была слабая. Младший Кучинский решил действовать сам. На худой конец можно согласиться на лабораторию в каком-нибудь столичном научно-исследовательском институте. Шут с ней, с фотоэнергетикой. Можно испытывать фотоэлементы для кино…
– У меня к вам, Павел Иванович, просьба, – Кучинский скорчил слащавую мину. – Нельзя ли с ближайшей оказией посылочку матери отправить? Сухофрукты здесь замечательные. Курага – как янтарь, а персики… – он поцеловал кончики пальцев.
– Что же вы из Ташкента не отослали?
– Закрутился, Павел Иванович. В самый последний момент вспомнил. Пришлось сюда везти. Прошу извинить, но: я и на вашу долю захватил.
– Напрасно.
Кучинский показал в улыбке золотой зуб.
– Пустяки, Павел Иванович. Вам некогда, а я это сделал заодно. И не вижу ничего дурного в том, если мы, молодые, пусть хоть в мелочах, будем внимательны к старшим. Тем более что работать я у вас не собираюсь. Через месяц расстанемся, как в море корабли.
– Ну, это как сказать. Если здесь построят медный комбинат, понадобятся и специалисты нашего дела. Ведь это первый выпуск.
– Да, конечно. – Кучинский вздохнул и снял шляпу. Ему стало жарко. – Гора с горой не сходится… Простите, я должен выключить термокамеру, уже время. И, обмахиваясь шляпой, он исчез.
Курбатов пошел дальше по краю светящегося поля, думая об этом студенте, о техниках, с которыми он еще не установил нужного контакта. Невольно вспомнилось сегодняшнее смущение Багрецова. Да, странно, очень странно. А многозначительный взгляд Кучинского?.. Хотелось бы лучше думать о людях. Мелочь, все это мелочь. Но, поди ж ты, не выходит из головы! И этот разговор с Кучинским. Не взять ли его на работу? Человек он исполнительный. Что же касается науки, то она сама заставит себя полюбить. Ведь Кучинский еще очень молод. Однако трудные, каменистые дороги под палящим солнцем, в дождь и ненастье ему, кажется, не по нутру. Видимо, он ищет тайную тенистую аллейку, по которой можно пробежать к успеху, засесть в кабинет и не думать о том, что дороги в науку бесконечно длинны и нет им ни конца, ни края…
Глава 7
ТРЕВОГА
В зеркальном поле горела луна. Мерцали крупные южные звезды. Ничего этого Курбатов не замечал. Перед его глазами возникали давно покинутые родные места.
Привык он к здешнему щедрому солнцу, к вечной зелени на берегах озер и каналов, нравились ему и рощи саксаула – скупого, жестколистого, богатые ташкентские сады и виноградники, ароматные чарджуйские дыни. Пусть пески окружают эти благословенные места, но и пески отступают перед упорством и разумом человека. Прекрасный край, где солнце трудится вовсю.
Курбатов знал, сколько оно дает тепла. Аппараты, привезенные техниками из института метеорологии, передавали на центральный пульт и температуру, и силу света, и спектральные данные. Он мог узнать, много ли днем падает на землю ультрафиолетовых лучей, сколько вечером – инфракрасных…
А там, в родных местах, на полях Орловщины, совсем иное солнце – скупое, не горячее. Зимой его не допросишься, а летом часто видишь только сквозь облака. Стрелки фотометров отклоняются еле-еле, а термометры-самописцы вычерчивают спокойные кривые, редко поднимающиеся выше двадцати градусов. Разве это работа?
Во всех областях средней России земля получает от солнца сиротскую долю тепла – во много раз меньше, чем на юге. Если бы где-нибудь неподалеку от Орла или Смоленска построить зеркальное поле, такое же, как в Узбекистане, то оно бы себя не оправдало. Солнце выдавало бы свой жесткий паек, да и то летом. А зимой редкие холодные лучи, процеженные сквозь густое сито облаков, могут лишь заставить почернеть фотопластинку, а чтобы дать солидную энергию для моторов и освещения – это почти безнадежно.
И все же Курбатов надеялся. Он чувствовал себя должником перед родным краем. Земли там бедные, сколько труда приходится вкладывать, чтобы удобрить их, задержать талые воды, сохранить посевы! Это не жирные земли Кубани, не солнечная Грузия, где палку в огороде воткнешь – и она растет. Скромны дары родной земли.
Много ездил Курбатов по стране, бывал на прославленных курортах, жарился на евпаторийском песке, купался в Гурзуфе, смотрел восходы солнца на Ай-Петри, бродил под пальмами Гагры и Сухуми, плавал по Каспию, гулял в садах Алма-Аты. И всюду солнце, сплошное солнце. Он хотел его заставить работать везде и с полной нагрузкой, чтоб не было чересчур обласканных мест или совсем позабытых, как Заполярье, где полгода торчит на небосклоне холодное, декоративное светило.
Этот холодный свет Курбатов когда-нибудь тоже заставит работать. Вот где простор для зеркальных полей! Но займется он этим во вторую очередь. Прежде всего надо проверить, что может получиться в родных местах.
Он шел по зеркальному полю в среднеазиатской пустыне, а думал о среднерусских полях. Будто потянуло запахом свежего сена и дымком от костра. На предутреннем розовом небе жидкие белесые облака, в пойме реки темнеют стога. Они, как шапки, расставлены по полю. Заросшая камышом слабенькая речушка, турбины тут не поставить – ни света, ни тепла.