Ошеломленная Анжелина дала выход своему гневу, что принесло ей облегчение:
— Если я правильно понимаю, у мужа есть все права: право насиловать, бить, изменять! Ты вновь разочаровываешь меня. Теперь я лучше понимаю, почему ты смог бросить меня, не испытывая никаких угрызений совести, — ведь ты даже не написал мне. В юности любовь ослепляла меня, но теперь все обстоит иначе. Я вижу тебя насквозь, и это не позволяет мне верить твоим красивым словам. Боже мой, теперь мне искренне жаль Леонору, мне, которая считала ее тщеславной и капризной! А теперь мне надо идти! Так ты сдержишь свое обещание?
Молча кивнув, Гильем протянул руку:
— Позволь мне прижать тебя к себе… Что ж, если городские кумушки наблюдают за нами… Пусть болтают, что хотят. Сегодня утром я сказал в лицо своей жене, что буду любить тебя одну до самой смерти.
— Да ты лишился рассудка! Мне вовсе не хочется, чтобы в городе судачили о моем поведении. Мы и так дали отличный повод для сплетен. Прощай, Гильем. Я разрешаю тебе писать мне, если это принесет тебе утешение.
— Писать тебе? Зачем? Чтобы ты в ответ присылала мне нежные записочки?
Лицо Гильема исказилось от душевной боли. Горько усмехнувшись, он вскочил на лошадь и изо всех сил пришпорил ее. От удивления животное громко заржало. Анжелина пошла домой. Ее мучили нехорошие предчувствия. «Гильем — очень странный тип, экзальтированный, взбалмошный, но и чувственный тоже, хотя по нему этого и не скажешь, — мысленно рассуждала она, идя быстрым шагом, чтобы как можно скорее очутиться дома, на улице Мобек, в приятном обществе. — Иногда кажется, что он готов расплакаться, но это всего лишь способ навязать свою волю. Он по сути своей холодный и саркастичный человек».
Анжелине действительно было страшно за Леонору, на которой Гильем мог выместить и злость из-за неудачного свидания, и свое дурное настроение. «А вдруг он убьет ее? — еще сильнее разволновалась Анжелина. — Любой удар может быть роковым».
Анжелина пустилась бегом. Она не могла найти решение этой сложной проблемы. Кто мог бы вмешаться, усмирить жестокость этого человека, в котором сосуществовали огонь и лед? Анжелина выбежала на площадь с фонтаном, втайне надеясь, что Гильем сдержит свое обещание и оставит жену в покое.
На террасе таверны супругов Серена сидели посетители. Один из них приветствовал ее. Анжелина узнала Жан-Рене Саденака, у молоденькой жены которого она принимала роды в конце весны. Но цокот подкованных копыт заставил ее обернуться. Дилижанс, обслуживающий город, ехал из Сен-Жирона. Четыре лошади неслись галопом, таща вверх по улице тяжелый экипаж. Привстав с козел, кучер размахивал кнутом и хриплым голосом покрикивал:
— Давай, пошли! Но! Но! Пошли!
Во все времена судьбе было угодно, чтобы происходили определенные события, и она не позволяла кому-либо менять их ход и последствия. В тот самый момент, когда дилижанс сворачивал к фонтану, на площадь вылетел, стоя на стременах, Гильем. Он понял, что сейчас столкнется с дилижансом, и попытался остановить лошадь.
— Осторожно! — крикнул какой-то мужчина.
Став невольной свидетельницей этой сцены, Анжелина тоже закричала от ужаса. Трагедия произошла мгновенно. Чтобы избежать столкновения с сородичами, лошадь Гильема шарахнулась в сторону, но было слишком поздно. Она налетела на оглобли, пошатнулась и свалилась на бок. Вылетев из седла, Гильем упал между ног лошадей, впряженных в дилижанс, изо всех сил стараясь уцепиться за ремни и дышло. Лошади, запаниковав, совсем обезумели.
Со всех сторон бежали люди. Монахиня, вышедшая из собора, поспешила в больницу, чтобы предупредить сестер милосердия. Из таверны выскочили Мадлена и Жером Серена. Кучер вопил во все горло, но ему никак не удавалось успокоить лошадей, бивших копытами Гильема по голове, плечам и спине. Гильем кричал от боли, зажатый сбруей.
— Боже мой, ему надо помочь! — кричала Анжелина. — Мсье Саденак, на помощь!
Мужчина вскочил со стула, за ним бросились еще два посетителя таверны. Но, несмотря на все усилия кучера, лошади понеслись галопом по площади. Прохожие кричали так же громко, как и Гильем. И первым замолчал он. На очередном вираже Гильем, испытывая невероятную боль, почти потеряв сознание, выпустил из рук дышло и упал под подкованные железом ноги лошадей. Колесо дилижанса проехало по его пояснице.
— Гильем! — закричала обезумевшая от ужаса Анжелина.
Из домов выбегали люди. Кюре, возвращавшийся в собор, устремился к несчастной жертве.
Октавия наблюдала за драмой из окна гостиной, которое выходило на нижнюю часть улицы Нобль.
— Господи Иисусе! Да там столпотворение! Дилижанс раздавил человека. Боже мой, да там и Энджи! Да, это она!
— Господи всемогущий! Ведь это не Луиджи, правда? Мой сын, мой Жозеф! Если он умрет, я этого не переживу. Слышишь, Октавия! Быстро пойди и узнай, в чем дело. Чего ты ждешь?
Служанка перекрестилась и поспешила выйти на улицу, даже не сняв фартука.
Анжелина опустилась на колени рядом с Гильемом и прислушивалась к его свистящему дыханию. Он не потерял сознания и, когда она щупала пульс, скосил в ее сторону глаза:
— Мой ангел! Ты здесь… Я возвращался в мануарий. Я сделал круг… Я должен был догнать тебя, сказать…
— Мсье, вам не стоит говорить. Вы должны беречь силы, — посоветовал Гильему Жан-Рене Саденак.
— А вон и сестры с носилками! — крикнул мальчишка лет двенадцати.
Анжелина погладила Гильема по бледному лбу. Другой рукой она поддерживала его голову. Молодая женщина даже не решалась прикинуть, насколько тяжелы его раны.
— Что ты хотел мне сказать? — спросила Анжелина.
— Обещание… Я сдержу его, да… чтобы получить последний шанс, Анжелина…
В уголках губ Гильема выступила розоватая пена. Гильем закрыл глаза и потерял сознание. Четыре монахини в длинных черных платьях прокладывали себе дорогу сквозь толпу зевак.
— Мы должны унести этого мсье, — сказала старшая из них. — Расступитесь! Расступитесь, ему нужен воздух! О, это же мадемуазель Лубе! Вы осмотрели его?
— Да, сестра. Пульс очень слабый, но он еще жив.
В этот момент прибежала Октавия. Опираясь на ее руку, Анжелина встала, и они обе принялись помогать монахиням, которые осторожно пытались переложить Гильема на холщовые носилки. Собравшиеся на площади обсуждали этот несчастный случай. Со всех сторон слышались горестные вздохи. Какая-то старая дама дребезжащим голосом сообщила, что ее племянник побежал за доктором Бюффардо, жившим в нижней части улицы Нобль.
— Мсье Саденак, — умоляющим тоном обратилась Анжелина к Жану-Рене, — вы ведь приехали на лошади? Надо поставить в известность его семью. Это мануарий Лезажей. Доехав до кладбища, вы увидите широкую грунтовую дорогу, уходящую вправо. По ней вы и попадете в их мануарий. Так вы доберетесь быстрее, чем по дороге, ведущей в Гажан.
— Увы, мадемуазель, с бумажной фабрики я пришел сюда пешком, вместе со вторым мастером.
— Тогда, прошу вас, возьмите лошадь Гильема.
— Гильема? Этого мсье?
— Да!
— Но его лошадь хромает, — заметил Жан-Рене Саденак. — Взгляните сами.
Тут Анжелина заметила лошадь, которая с трудом передвигалась вдоль подпорной стены террасы таверны. Что касается дилижанса, то кучер при помощи нескольких мужчин сумел остановить его.
— Я могу съездить туда! — предложил сын мэра, подросток лет четырнадцати, лицо которого было усыпано веснушками. — На велике[24].
— Ты сломаешь велосипед, Эктор, ведь дорога-то грунтовая! — предупредил мальчика кюре.
— Да у меня совсем новый велосипед! К тому же шины резиновые, а станина стальная, черт возьми!
— Так езжай же! — нетерпеливо сказала Анжелина. — Спроси мсье Оноре Лезажа. Давай, поторопись!
Прижавшись к Анжелине, Октавия шумно шмыгала носом. Она не знала Гильема, хотя порой встречала его на мессе. Тем не менее при виде окровавленного лица и безжизненного тела красивого молодого человека в расцвете сил у нее сжималось сердце. Она также думала о том, что он отец их малыша Анри. В определенном смысле этот факт устанавливал некую связь между ней и пострадавшим.
24
С 1869 года промышленность стала выпускать металлические велосипеды с колесами со спицами и резиновыми шинами.