— Долой страхи! Освобождаемся от стра… Эльфи, стой! — вдруг опомнилась я. — А есть какой-нибудь сказочный способ расстаться со своими страхами?
— Ну разумеется, есть, — сообщила Эль, зависнув напротив меня, как маленький рыжий вертолетик. — Самый сказочный способ — это сказка! Объявляем всем страхам амнистию!
— Даешь амнистию! — с энтузиазмом поддержала я, бросаясь к компьютеру.
Сказка двадцать вторая
АМНИСТИЯ
![Счастье сейчас и всегда W.png](https://litlife.club/books/273335/read/images/W.png)
— Амнистия! Амнистия! — раздавалось то тут, то там. Заключенные были возбуждены, и каждый лелеял тайную надежду, что вот теперь-то — его очередь. Надзиратели сохраняли хмурый вид, но внутренне тоже надеялись, что выпустят побольше: тюрьма была переполнена, камер не хватало, энергии уходила уйма.
— А в чем дело? В честь чего амнистия? — жадно интересовался молодой и глупый Страшок Старости.
— Ты не мельтеши. Ты здесь недавно появился, тебе еще сидеть да сидеть, силу набирать, бороду отращивать, — посмеивался Страх Темноты. Он был одним из самых старых заключенных, его еще в раннем детстве посадили.
— А чего сразу я? — заныл Страх Старости. — Может, еще выпустят?
— Щас, — с садистским удовольствием сказал огромный, тучный Страх одиночества. — Тюрьма-то чья? Во-во. Женщины, знаешь, они такие… Старости боятся до самой старости…
— А в старости чего боятся? — не унимался юный Страшок.
— А там тебя амнистируют, а на твое место посадят, например, Страх Смерти. Так что сиди и жди! — пообещал Страх одиночества.
Под сводами тюрьмы раздался зычный голос:
— Собрание! Собрание! Все на собрание!
Залязгали двери камер, заключенные потянулись на голос. Развлечений в тюрьме было мало, собрания любили. Можно было потрепаться, новости узнать, амнистию обсудить.
— Граждане заключенные! Страхи и Страшки! — начал речь Главный Надзиратель. — Сообщаю вам, что хозяйка Тюрьмы решила ее немножечко разгрузить. И поэтому кое-кто из вас сможет освободиться.
— Ты нам тут тюльку не гони! — забузил нахально-иррациональный, в приблатненной кепочке, Страх Мышей и Крыс. — Ты дело говори. Кого на свободу, почему на свободу.
— Ты помолчи, тебе не светит, у тебя вообще пожизненное, — урезонил его Надзиратель. — Сам ведь не знаешь, кто тебя и за что посадил. Не знаешь ведь?
— Да бабы дуры! — наехал Мыше-Крыс. — Кошек не боятся. Хомяков не боятся. А крыс-мышей — боятся! А спроси почему — ведь сами не знают! А меня, мальчишечку, замели ни за что. «Таганка, я твой бессменный арестант!» — затянул было Страх, но Надзиратель властной рукой заткнул ему рот.
— Художественная самодеятельность будет на Новый год, а сейчас мы про амнистию. А амнистия вот в честь чего: наша Хозяйка записалась на прием к психологу, хочет поработать над собой. Сами знаете, это всегда заканчивается освобождением части Страхов.
Заключенные радостно загудели. Такое уже случалось, психолога в тюрьме считали в законе и очень уважали.
— Да, освобождение! Но не для всех! — строго сказал Надзиратель. — Давайте-ка перекличку сделаем. На свободу — с чистой совестью, так сказать… С левой крайней камеры — начинай!
— Страх Темноты, сижу с детства, — монотонно забубнил Страх Темноты. — За что сел — не знаю, вернее, не помню. Под амнистию не попадал.
— Страх Боли, — представился изящный хлыщ во фраке и с бабочкой на длинной шее. — Посадили после аппендицита. Сама дотянула почти до перитонита, а я остался виноватым, — усмехнулся он. — Теперь боится любой боли — хоть зубной, хоть душевной. А я регулярно ей эту боль поставляю, — рассмеялся Страх Боли.
— Как это — поставляет? — шепотом спросил Страх Старости.
— Ну ты и темный! — удивился Страх Темноты. — Ты чего, не знаешь — каждый Страх, который попадает в заключение, притягивает ситуации по своей теме.
— Зачем??? — еще больше удивился Страх Старости.
— Ну как «зачем»? Конечно, чтобы выпустили! Нет страха — нет ситуаций, что тут непонятного? — с досадой сказал Страх Темноты. Ему очень хотелось на свободу, но им никто не занимался — все к нему привыкли.
— Так мне что, надо Старость притягивать? А как? — озаботился юный Страшок.
— Ну, это просто, — вмешался в разговор Мышино-Крысиный Страх. — Будешь ей морщинки новые в зеркало показывать. Целлюлит, опять же. Седые волоски. Чем больше она будет пугаться, тем сильнее будешь становиться ты. Ее страх — твоя пища, дуралей!
Тем временем перекличка шла своим чередом.
— Страх одиночества, сел лет в двадцать пять, попадал под амнистию, когда она замуж выходила, год на свободе, потом развод — и я снова в камере.
— Жалобы есть? — рявкнул Надзиратель.
— Никак нет, Хозяйка кормит исправно. Каждый день боится! Даже когда спит! — отрапортовал Страх одиночества.
— На свободу-то хочешь? — смягчился Надзиратель.
— Конечно, хочу! — загрустил Страх одиночества. — Кто ж не хочет? Только не светит мне… Уж очень она от окружающих зависит. Одна вообще боится оставаться, даже хоть на часик. То на телефоне висит, то к подружкам бегает, то к себе зазывает… Мужики какие-то левые все время крутятся… А чем больше она меня питает, тем больше у нее одиночества в жизни. А чем больше одиночества — тем больше страха. Меня уже раздуло, еле в камеру пролезаю. Мне бы на диету… А она меня все подкармливает… Надоело! — плюнул с досады Страх одиночества.
— Ну, ты того… не унывай, — сочувственно кашлянул Надзиратель. — Надежда, как говорится, умирает последней. Давайте дальше!
— Страх Ошибки, — выступил вперед длинный тощий старичок с бородкой клинышком. — Посадили в девятом классе, когда учитель математики стал насмешки строить. В институте благодаря доцентам-профессорам срок добавили. С тех пор как устроилась на работу к начальнику-зверю, пять дней в неделю получаю усиленную пайку.
— Ничего себе устроился! — позавидовал Страшок Старости.
— Не завидуй, ничего тут хорошего нет, — осадил его Страх Темноты. — Жить без ошибок человеку невозможно, это ведь просто опыт. А если ошибок бояться, то как тогда вообще жить?
— Говорят, есть такой маньяк-убийца — Страх Жизни, — задумчиво сообщил Страх одиночества. — Он самый страшный Страх на свете. Если его посадят, тогда и начнется…
— Что начнется? — спросил заинтригованный Страх Старости.
— Паралич жизни начнется. Того боишься, этого боишься. Жить боишься! Этот пахан нас всех тут построит. Никаких тогда амнистий. Будем все в куче, друг к другу жаться, спрессовываться. Кормить, конечно, станут на убой — но это еще хуже. Мы разрастемся, а тюрьма не резиновая. Начнем сами задыхаться и Хозяйку душить. Слышал такое выражение — «Страх душит?» — вот, как раз из этой серии…
— Ужас какой! — содрогнулся Страшок.
— Тише там! — приказал Надзиратель. — Кто следующий?
— Страх Осуждения, — заговорил невзрачный мужичонка в помятом костюме. — Меня с подачи родителей посадили, они все время говорили «А что люди скажут?», «Какое ты мнение о себе создаешь?», «Никто тебя такую любить не будет». Сижу тоже с детства, прочно так сел. На свободу страсть как хочется, — вдруг хлюпнул носом он. — Посодействуйте…
— Да ты что, родной? — участливо спросил Надзиратель. — Как будто не знаешь, что тут Хозяйка решает, с кем хочет расстаться, а с кем — не очень.
— Да я что? — вскинулся мужичонка. — Я ведь ей подсказывал, как со мной расстаться. Это же просто, на меня просто надо наплевать — и я таять начну. А она не плюет!!! — И Страх Осуждения разрыдался, утираясь полой затертого пиджачка.
— Ну не плачь, не плачь, — стали утешать его соседи. — Ты сиделец уважаемый, мы тебя все любим…
— Да? Правда? Вы меня не осуждаете? — воспрял духом Страх Осуждения. — Ну тогда что ж… Потерплю. Посижу еще.
— А ты кто, что-то я тебя раньше не видел? — грозно спросил Надзиратель, указывая на красавчика со щегольскими усиками, в просторном черном плаще и пижонской шляпе.