Изменить стиль страницы

Она была одним из тех обыкновенных советских работников, которых в сутолоке будней иногда и вовсе не заметишь, но без их повседневной черновой работы ни одно великое дело не совершается в стране.

Жизнь не баловала Айсылу. В десять лет она осталась без родителей. Братья и сестры, мал мала меньше, словно неоперившиеся птенцы, жались к самой старшей в семье, которая и сама была чуть повыше их ростом, искали у нее защиты и ласки. Это Айсылу спасла малышей в голодный двадцать первый год от смерти: кормила варевом из крапивы и щавеля, пекла лепешки из липовых листьев и ольховой коры; чтобы не замерзли, таскала из лесу хворост. Это Айсылу укачивала их, обшивала, обмывала.

И в детстве и в юношеские годы у Айсылу не хватало времени подумать о себе. Сначала надо было поставить на ноги ребят. А как только братья и сестры подросли и убавилось забот по дому, Айсылу пришла в красный уголок. Вскоре она начала работать секретарем сельсовета, вступила в комсомол. И с этой поры маленькая шустрая девушка стала незаменимым человеком в деревне. К началу войны она уже была членом партии, депутатом сельского и районного Советов.

Лучшие люди деревни, вожаки, которые с первых дней революции создавали Советы, организовали колхоз, ушли на фронт.

— Оставляем тебе все, родная, — сказали они Айсылу.

Перед Айсылу положили несколько печатей и много ключей. Учетные книги счетовода колхоза, касса сельпо, хлебные амбары... Во всем этом надо было разобраться, подыскать людей.

Она стала председателем сельсовета и парторгом.

Тяжело было Айсылу, уж очень большой груз свалился на ее хрупкие плечи. И сельский Совет, и большое хозяйство «Чулпана» требовали от нее напряжения всех сил. Печальные глаза женщин, стариков и детей были с надеждой устремлены на нее. Нужно было подбодрить их, растерявшихся в первые дни грозной войны, сплотить, повести на борьбу за урожай, за хлеб для фронта.

Вытерев слезы, Айсылу впряглась в работу. Она приняла на себя всю ответственность перед партией, перед народом за порученное ей дело; приняла без сетований, радуясь тому, что ей оказали такое доверие.

Вот она идет по улице, внимательно приглядываясь ко всему, примечая все вокруг. У маленьких своих домиков на высоких шестах усердно хлопочут скворцы. По улице уже ручейками бегут талые воды. За низенькими оградами под теплым весенним солнцем дремлют коровы и телята, гогочут гусаки, кудахчут куры. Многие хозяева уже успели побелить трубы, заново перекрыть навесы. В переулке слышится равномерный стук молотков. Это в маленькой мастерской старики чинят телеги, бороны.

Айсылу окидывает все это хозяйским глазом, и ей становится радостно за своих односельчан, которые даже в эти тяжелые дни не опускают рук и, как бы назло беспечному Сайфи, вовсю готовятся к весне. Мысли ее проясняются, крепнут надежды.

«Нет, не сдадимся! — думает она. — Все переборем!»

Она идет, здороваясь со встречными, ее то и дело окликают со дворов, с крылечек:

— Благополучно ли вернулась, Айсылу?

— Здравствуй, Айсылу!

Проходя по берегу речки, она с улыбкой глядит на мальчишек, которые бросили пук горящей соломы на льдинку и бегут за ним по берегу.

Поля уже очистились от снега. Лишь на дне глубокого оврага он еще лежит белым пластом. Не сегодня завтра из лесу хлынут потоки. Выдержит ли воду нижний мост?

Айсылу вглядывается в плодовые деревья, чернеющие на той стороне речки. «Вместо этих вымерзших надо посадить молодые яблоньки, — думает она. — Не забыть бы сказать об этом на правлении колхоза».

Веселый шум детворы прервал ее думы. В школе началась перемена. Целая ватага ребят высыпала на улицу и тотчас обступила Айсылу. С разных сторон послышались крики:

— Айсылу-апа вернулась!

— Айсылу-апа, не зайдешь ли в школу?

— Может, позвать Гюльзэбэр-апа?

Ребята изрядно пообносились. Заплатанных штанишек стало больше, многие обуты в большие ботинки и старые галоши взрослых. Поступит ли в сельпо детская обувь?.. Все равно надо позаботиться о детях...

Едва Айсылу прошла школу, как из соседнего двора с жердяными воротами, ведя на поводке козу, выбралась молодая женщина в больших мужских ботинках и грубом шерстяном платке. Айсылу подождала, пока та поравняется с ней.

— Куда это ты, Мэриам?

Женщина остановилась. Поглядев растерянно на козу, потом на дорогу, она смущенно ответила:

— Да вот в Якты-куль собралась, Айсылу... На базар.

— А козу зачем тащишь?

Мэриам сказала упавшим голосом:

— От тебя уже не стану скрывать, Айсылу, милая. Придется козу продать. К вечеру дойду до Якты-куля, заночую там.

— Продать, говоришь?

Айсылу видела, как осунулась Мэриам. Что заставляет ее продавать козу? Ведь у нее больная мать и ребенок. Как оставит она их без молока?

Не ожидая расспросов, Мэриам сама рассказала обо всем.

— У нас большая беда, Айсылу, милая. Вся картошка померзла в яме... Продам козу, куплю картошку. Ведь и сажать-то нечего.

— Вот оно что!.. — протянула Айсылу, глядя то на приземистую избенку напротив, то на козу, понурившую голову, словно в предчувствии беды. — Ладно, загоняй козу во двор и приходи в сельсовет! Я как раз туда иду.

Мэриам потопталась нерешительно, потом вдруг просияла и потянула козу за повод:

— Хорошо, Айсылу, милая, хорошо! Знаешь, ноги отказывались идти, со слезами вела скотинушку. Уж на тебя только и надеюсь, Айсылу... — Женщина погнала козу обратно, поглаживая ее и приговаривая: — Пошли, козынька! Не велит вот Айсылу-апа тебя продавать. Бабушка, говорит, с внучкой без молока останутся.

Айсылу покачала головой и, тяжело вздохнув, пошла своей дорогой.

Хотя в прошлом году при уборке и пропала часть урожая, колхоз все же сумел создать небольшой фонд в помощь семьям фронтовиков. Из этого фонда Айсылу и решила выдать Мэриам картофель.

Она поравнялась с двором Сайфи. Вот пятистенная изба, выходящая боковым крылом на улицу. Сайфи поставил ее, кажется, в тот год, когда работал агентом по закупке кожи. В глубине двора у него крепкий амбар с двустворчатой дверью; появился он, кажется, в бытность Сайфи кладовщиком колхоза. Но сколько его тогда ни ревизовали, недостачи не обнаружили. По двору бродят породистая корова с телушкой, стоят, сбившись в кучу, овцы... Немало в колхозе таких зажиточных дворов, но чем-то не нравится Айсылу жизнь Сайфи...

Вот какая-то девушка или молодуха вышла из амбара с засученными рукавами, заперла его и вбежала быстро в дом, подхватив горшок. Если хорошенько вдуматься — вся жизнь Сайфи покрыта каким-то туманом. Вот эту молодуху он называет своей родственницей: говорит, приехала из Буинского района помочь по хозяйству больной тетке. А люди болтают, мол, она ему и заместо работницы и заместо жены. Шайтан их разберет! Темно все это, нечисто!..

Большая, с теленка, цепная собака, почуяв чужого человека, принялась неистово лаять и метаться вдоль проволоки, протянутой от амбара к воротам. На крыльце тотчас показался Сайфи. Отогнав пса сердитым окриком, он выскочил на улицу, застегивая на ходу ворот рубахи. Ухватил Айсылу за рукав. Лицо его было красно, — видно, только что встал из-за стола.

—Кумушка Айсылу, зайди хоть на минутку! — Оглядевшись вокруг, Сайфи зашептал ей прямо в ухо: — Зайди, ведь никого нет, кроме сестрицы да зятя…

— Не могу, Сайфи-абы, спешные дела...

— Господи, тоже скажешь! Разве бывают у нас неспешные дела? Иль тебе запретна еда с моего стола? Ну, на одну минутку! Только отведай, говорю тебе! Все ладно будет!

— Сам знаешь, сейчас дорога каждая минута. Надо подготовиться к заседанию, поговорить кое с кем... Ты не забыл, сегодня твой доклад на активе?

— Подумаешь! Меня среди ночи разбуди — все доложу... Так, стало быть, не зайдешь, а? Загордилась ты, кумушка, гнушаешься нами, действительно. Эх...

— Правда же, времени нет, Сайфи-абы. Брось пожалуйста...

Сайфи огорченно махнул рукой и зашагал к своему дому.

3

На солнышке возле конюшни, огороженной длинными жердями, распустив уныло губы, дремали худые, костлявые лошади. Высокий, горбоносый, крепкого сложения старик, с седоватыми усами, концы которых опускались на круглую бородку, выговаривал что-то сердито и громко стоявшей тут же женщине. Это был Тимери, которому правление колхоза недавно поручило конюшню.