Пэтти и Сюзи извлекли припасы — выпотрошенные утки — и поставили их на огонь.
Когда все уселись — Джон во главе стола, Абигейл на другом конце, ближе к кухне, — Джон сказал:
— Пересчитай гостей, Нэбби. Получается по одному родственнику на каждый год твоей жизни.
Через несколько дней Джон был избран представителем Брейнтри на Первый провинциальный конгресс в Кембридже. Абигейл поехала с ним в Бостон.
Она спросила:
— Как ты думаешь, Джон, этот провинциальный Конгресс выберет делегатов на Второй конгресс?
— Да, но, видимо, я не попаду в их число, — утешил он ее. — Мы договорились, что на каждой сессии будет присутствовать новая группа депутатов. Таким образом каждая колония заимеет группу людей, обладающих друзьями в других колониях, привыкшими работать над общими проблемами. Если возникнет нужда в центральном правительстве, которое станет управлять тринадцатью колониями, у нас будут опытные деятели и накопятся прецеденты.
Потребовалось всего два дня, чтобы увидеть ошибочность предсказаний Джона. Массачусетский провинциальный конгресс восхищался тем, как работали делегаты, и переизбрал их на Второй конгресс на тот случай, если действия короля Георга и парламента сделают необходимой новую встречу. Джон Хэнкок был выбран взамен Джеймса Болдуина, не участвовавшего в заседаниях Конгресса по болезни. Джон сокрушался по поводу вынужденной разлуки с Абигейл.
— Я не допущу, чтобы все месяцы до мая были печальными, — твердо ответила она, — по той причине, что тебе, возможно, придется нас вновь покинуть. Я научилась спрессовывать время в блоки вроде тех, что вырубают изо льда зимой на реке. Если бы ты мог возвести для меня дом времени рядом с нашим ледником-хранилищем!..
Они приготовились провести вместе зиму, предвестником которой явились дожди, пришедшие с северо-востока, за ними последовал снегопад, укрывший землю белым пухом. Нужны были четыре-пять месяцев, прежде чем станет известна реакция Британии на петицию Конгресса с жалобами.
Через месяц после ее дня рождения Джон принес 12 декабря 1774 года копию «Бостон пост бой». Он буквально позеленел, увидев статью за подписью «Массачусетсы». Написанная без истерии и шельмования, она шаг за шагом крушила позицию патриотов, блестяще развенчивая тезисы, разработанные в течение ряда лет Джеймсом Отисом, Сэмюелом и Джоном Адамсами и их единомышленниками относительно прав и конституционных привилегий колоний.
— Это мог написать только Джонатан Сиуолл, — сказал Джон. — Никто другой не обладает ясностью, остроумием и убедительным проникновением, характерными для Джонатана.
Он прочитал вслух:
— «Когда народ так или иначе попадает в положение, при котором все дорогое ему с человеческой и гражданской точки зрения ставится под угрозу, тогда не только простительно, но и похвально для отдельного лица предложить общественности все, что, по его мнению, способно отвратить надвигающуюся опасность.
Печать, открытая для всех партий и не находящаяся под чьим бы то ни было влиянием, является благотворным инструментом в свободном государстве… но когда партия обрела доминирующее влияние, такое, что становится надсмотрщиком над печатью… сама печать превращается в орудие угнетения. Слишком очевидно, чтобы отрицать, но с момента возникновения наших противоречий с Великобританией печать в этом городе слишком предана сторонникам свободы… Столь назойливо звучат обвинения в угнетении, тирании и рабстве, что днем и ночью они постоянно вибрируют в наших ушах; подошло время спросить самих себя, не обманываемся ли мы пустыми звуками.
Дорогие соотечественники, избавимся от предубеждений, посмотрим на наше нынешнее бедственное положение и сравним его с нашим прежним счастливым, изучим тщательно причины и поищем заботливо средства, чтобы избежать зла, ощущаемого ныне нами, и предотвратить то, какое мы можем ожидать…
Не удивятся ли будущие поколения, когда узнают, что нынешнее смятение возникло из-за налога в три пенса на чай, и не назовут ли они это необъяснимым помешательством, более недостойным, чем записанная в анналах истории Америки борьба с ведьмами? В следующем номере газеты я попытаюсь проследить шаги и вехи продвижения к нынешнему состоянию…»
— Джонатан намерен написать целую серию! — воскликнула Абигейл.
— Насколько я знаю его, он уже написал серию. По одной статье на каждую неделю до того, как доставят из Лондона решение парламента. Он планирует подготовить народ к тому, чтобы принять поражение как мудрое и конституционное решение. Я собираюсь ответить ему, пункт за пунктом. Пока он будет продолжать публикацию своих очерков, в «Газетт» я буду помещать мои очерки.
— Полемическая война, — прошептала Абигейл. — Мне больше всего нравится такая форма — столкновение тяжелой брони идей и философии.
Джон покачал головой, изображая деланное отчаяние.
— Я все еще слишком многословен, слова затмевают мою главную тему. Но я лучше знаю историю, чем Джонатан, и больше соображаю в вопросах структуры правительства.
Вышло шесть номеров газеты со статьями Джонатана, ставшими притчей во языцех Массачусетса, прежде чем Джон сумел закончить свой первый очерк, удовлетворявший его, и поместить в «Газетт» под псевдонимом Нованглус. Он поставил на первое место суть обвинения Джонатана в адрес патриотов: утверждение, что все люди от рождения равны; что короли — слуги народа; что их власть дана им народом.
Далее следовал его ответ:
«Это — так называемые революционные принципы. Но они — принципы Аристотеля и Платона, Ливия и Цицерона, Сидни,[27] Гаррингтона[28] и Локка. Принципы природы и вечного разума… Достойно удивления, что писатели, называющие себя друзьями правительства, могут в наше время и в нашей стране быть столь непоследовательными в своих рассуждениях, столь неосторожными, столь нескромными, сея сомнения в отношении их…
Автор настоящего очерка так же ошибается, утверждая, что народы, разумеется, в конечном счете проиграют. Они едва ли проиграют в случае неуспеха, ведь они смогут жить как рабы, а не оказывая сопротивления, они оставались бы рабами. Таким образом, ничто не пропадет. Если они погибнут, то нельзя сказать, что они проиграли, ибо смерть лучше рабства. Если они преуспеют, то их выигрыш огромен. Они закрепят свои свободы…»
Джон стал таким одержимым, словно на его плечах покоилась свобода Америки. Он продолжал выполнять роль школьного учителя, за одним исключением: занятия с детьми он начинал на кухне при свечах, когда они завтракали, съедая кашу и запивая ее горячим молоком. Он выезжал в Бостон только за тем, чтобы купить или взять взаймы нужные ему справочники, подборку памфлетов и газет. Его глаза были воспалены от чтения до глубокой ночи.
— Знаешь, Джон, ты берешь верх над Джонатаном. Люди говорят, что ты формулируешь самое убедительное обоснование точки зрения колоний, какое было когда-либо написано.
Он поднял глаза от написанных чернилами заметок, глаза, вокруг которых отчетливо обозначились черные круги.
— Так должно быть в день, когда будет доставлено решение парламента.
Джон уехал, опубликовав три очерка из намеченной серии, когда король Георг обвинил в недоброжелательстве Массачусетс и другие колонии.
Прочитав речь в «Массачусетс спай», Абигейл села за стол и дрожащей рукой написала Мэрси Уоррен:
«Жребий брошен. Вчера нам доставили такую тронную речь, которая покроет вечным позором правление Георга III, решившего привести в действие постановления, принятые парламентом, и подтвердить власть законодательного органа над всеми своими доминионами. Ответ палаты общин и палаты лордов показывает, что против нас будут приняты самые злонамеренные и враждебные меры… Мы, несомненно, предпочтем умереть как последние свободные британцы, чем жить как первейшие британские рабы… кажется, только это осталось американцам».