— Два моих клиента просят помощи церкви.
Шериф был обязан внести жаровню. Он вернулся с железом для клеймения и положил его на горящие угли. Все присутствующие встали. Первым подставил свой большой палец Киллрой. Ему выжгли клеймо. Затем вышел вперед Монтгомери и протянул недрогнувшую руку. К руке было приложено клеймо. Клерк выкрикнул:
— Бог дал вам хорошее избавление!
Дело было закончено. Восемь солдат были освобождены. Шериф вывел их через боковую дверь. Джон присоединился к Абигейл. Они прошли вместе по центральному проходу. Посетители расступились, пропуская их вперед. Никто не разговаривал. Никто не улыбался. Абигейл преследовал запах опаленной плоти.
Чета Адамс также получила тавро.
Абигейл было трудно понять свое новое положение. Первая стадия безвестности прошла; они больше не жили в крепости, огражденной рвом. Они стали, возможно, самыми известными в городе. Сторонники короны были довольны решением суда, но не осмеливались приближаться к чете Адамс. Бостон не осуждал и не одобрял, часть города считала, что приговор был самым лучшим из плохих решений, особенно потому, что красномундирники стояли теперь на постое в замке Уильям, а восемь подсудимых возвратились в Англию. У Абигейл было ощущение, что они больше не принадлежат к городу, что Бостон думает: «Вы англичане, доставленные из Лондона, чтобы защитить солдат. Вы добились их оправдания. Почему бы вам не вернуться домой?»
Джон был слишком измотан и не хотел размышлять о последствиях процесса.
Из апатии его вывела статья в «Бостон газетт», опубликованная через пять дней после вынесения приговора и подписанная «Виндекс». Приговор объявлялся плохим; свидетельство указывало на вину солдат, жертвы не сделали ничего плохого; жители Бостона ни в чем не виноваты. Было обещано опубликовать новые статьи, по одной каждую неделю, с целью доказать, что «в отношении Бостона допущена огромная несправедливость».
Джон вернулся из редакции с полосами типографской краски на лице.
— Я полагал, что дело закрыто, — хрипло прошептал он.
— Джон, мы стали париями. Бостон не знает, что делать с нами.
— «Газетт» знает: довести нас до гибели. Ну, кто напишет такую статью, соорудит поленницу для костра?
Джон вернулся из редакции «Газетт» с удивлением на лице.
— Кузен Сэмюел? — осмелилась она спросить.
— Да. Кто еще?
— Как он может оправдать такие нападки?
— Легко. Он был в редакции. Сказал мне, что нападки не имеют ничего общего со мной. Сказал, что я превосходно вел защиту! Он гордится мной! Он даже рад, что заключенные освобождены…
— Но?
— …но что цели патриотов не отвечает признание вины Бостона. Когда он закончит серию статей, то станет совершенно ясно для Массачусетса, что Бостон не виновен, а солдаты виноваты. Таким образом, говорит Сэмюел, мы оба добьемся желаемых результатов.
Они сидели молча. Джон спросил, сколько времени они прожили в Бостоне.
— Почти три года.
— Что мы получили за это время?
— Крошку Чарлза.
— Мы могли бы иметь его и в другом месте. За мою работу в последние восемь месяцев мне заплатили восемь гиней. Сколько сбережений осталось?
— Очень мало.
— Тогда я должен спросить: что мы выиграли, переехав в Бостон? Мы надеялись заработать больше денег, обеспечить будущее наших детей. Нам нечего показать. Как представитель в Общем суде, я служил в дюжине комитетов, помогал писать резолюции Ассамблеи, корреспонденцию в Англию и в колонии, помог в составлении планов по поощрению искусства, сельского хозяйства и мануфактур. Однако Бостон отвернулся от меня… Мы надеялись проводить вместе больше времени, но наплыв политических дел, «Либерти», лейтенант Пантон, теперь восемь британских солдат, отняли у меня так много времени и сил, что у меня оставалось мало для вас. Не вернуться ли в наш дом в Брейнтри?
Она глубоко вздохнула, будто с ее плеч свалился тяжелый мешок с ячменем.
— Мы можем, Джон.
— Впереди еще столько лет жизни. Какой смысл оставаться в этом чуждом нам городе? Я сделал для него многое, помог добиться некоторых важных результатов. Мы положили конец захвату наших судов. Реквизиция стала незаконной. Мы спасли жизнь восьми солдатам. И все же мы — отверженные. Чем больше мы побеждаем, тем сильнее на нас нападают.
— Тогда решено, — прошептала она. — Поедем домой. Будем гулять по полям, собирать плоды с наших деревьев, купаться с детьми в ручье, взбираться на Пенн-Хилл при заходе солнца, любоваться панорамой.
Она прижалась к его плечу, словно ища защиты.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
РАЗВЕРЗНИТЕСЬ, НЕБЕСА
Насколько более приятным казался Брейнтри: затененная вязами главная дорога, небольшая стайка домов, школа, церковь, мастерские ремесленников. За дорогой располагались фермы; как и в Уэймауте, ей была знакома каждая семья. Абигейл чувствовала себя более счастливой в небольшом городке потому, что помнила все и всех. Она переехала в Бостон еще совсем молодой женщиной — двадцати трех лет от роду и уже была замужем три с половиной года. Возвращаясь в Брейнтри через три года, она чувствовала себя зрелой женщиной.
Обходя дом, раскладывая ковры, туго обвязанные веревкой, снимая с мебели чехлы из грубого полотна, отдирая промасленную бумагу с окон, она задавала сама себе вопрос о смысле столь молниеносного изменения в их судьбе. Есть ли в этом их вина? Вызвано ли это унаследованной слабостью их характера? Видимо, им свойственно быстро подниматься и так же быстро падать. Однако в какой супружеской жизни они допустили слабину в отношении себя и колонии залива Массачусетс? Почти десять лет прошло с тех пор, когда она, пританцовывая, спустилась по лестнице в доме пастора и увидела Джона Адамса в библиотеке отца, а казалось, будто окованные железом колеса телеги проехали по булыжной мостовой протяженностью в целую жизнь. Она спросила мужа, нет ли у него такого же ощущения.
— Я отчетливо понимаю, что со мной случилось, — призналась она, когда они ужинали в кухне, где начищенные до блеска кастрюли, сковороды, подставки были аккуратно расставлены у камина. — Но понимаю ли я почему? Мне частенько кажется, что я не управляю нашей судьбой.
Он отодвинул полупустую плошку, наклонился к ней, упершись локтями в стол и сцепив замком свои пухлые пальцы.
— Ты полагаешь, что обстоятельства действуют сами по себе, а ты над ними не властна?
Она благодарно улыбнулась в ответ.
— Словно я беззащитна от нападок с северо-востока. Нет ли способа оградить себя от тумаков оттуда?
— По сути дела, живешь как в осаде?
Он набил свою трубку, задумчиво выпустил струю дыма.
— Будем откровенны сами с собой, дорогая, мы должны помнить, что у нас всегда есть право решать. Мы никогда не были пешками на чужой шахматной доске. Если бы нашей совести отвечало присоединение к королевским тори, то я стал бы прокурором Адмиралтейского суда и начал бы взбираться вверх с благословения короля. Нужно ли мне идти таким путем?
— Не задавай риторических вопросов.
— Согласен. Когда Джеймс Форрест просил меня взять на себя защиту капитана Престона и восьми солдат, я мог бы ответить: «Сожалею, но я слишком занят». Если бы я поступил так, то ты сочла бы это лицемерием: ведь на протяжении многих лет я прославлял право и справедливость. Верность принципам обходится дорого… Это загнало нас в угол, заставило питаться творогом и тушеными фруктами, а не блистать на официальном балу в Бостоне.
Она сурово сдвинула брови и сжала губы.
— Прости меня за упрямство, но у меня кружится голова, если я застреваю на полпути в своих рассуждениях.
— Позволь ухватиться за их нить.
— Ты сказал, что у нас есть право решать? Двадцать лет назад ты мог бы занять пост прокурора, ибо все мы были мирными англичанами. Десять лет назад ты мог бы защищать группу британских солдат, не становясь при этом парией, поскольку не существовали постановления Тауншенда. Не означает ли это, что мы принимаем наши решения под давлением обстоятельств?