— Ты молод, Джошиа, и Массачусетс простит тебе это дело по молодости.
— Остальной Бостон для меня ничто по сравнению с моим отцом! — воскликнул Джошиа. — Я буду счастлив, если он позволит мне носить имя семьи.
— Поскольку твой брат Сэмюел — королевский прокурор, — заметила Абигейл, — возможно, он выступит в роли обвинителя. Это явится отмщением и восстановит честь семьи.
— Честь нашей семьи, Абигейл. Ведь ты также Куинси.
— В настоящий момент ее положение спорно, ибо она принадлежит Адамсам, — заявил Джон.
Едва успел уйти Джошиа, как появился Сэмюел Адамс. Он смотрел на них с загадочностью умудренного китайского философа.
— Я хочу, чтобы ты не брался за это дело, братец Адамс.
— По твоему мнению, я не должен?
Сэмюел сказал самым мягким тоном:
— Я уважаю убеждения.
— Сэмюел, ты ведь не хочешь, чтобы повесили восьмерых солдат?
— Дорогой, конечно нет. Насилие противно моей природе. Мы хотим лишь доказать, что Бостон прав. В этом я всегда буду против тебя.
Он ушел, и после его ухода в воздухе запахло щелочным мылом, что варила Бетси.
— Что он сделает? — спросила Абигейл.
— Ничего, что каждый мог бы ожидать. Единственно, что предсказуемо у Сэма, так это его непредсказуемость.
Последняя сессия Верховного суда Его Величества должна была открыться через неделю. Джон проводил время в поисках юридических прецедентов, чтобы добиться отсрочки. У себя в конторе или в ратуше он чувствовал, что отношение к нему окружающих изменилось, но держал это в себе, не комментируя и не высказывая волнения. Что же касается Абигейл, то она словно вдруг оказалась в иностранном городе или стала иной личностью. Люди, с которыми она встречалась ежедневно, не проявляли эмоций, делали вид, что не узнают ее. Лавочники, мясники, рыботорговцы не снимали шляпы в знак приветствия, не обращались к ней по имени. Ее и не игнорировали, и не демонстрировали враждебность. Через пару дней она нашла первое объяснение. Описывая, как соседи проходили мимо нее, будто она вообще не существовала, Абигейл сказала:
— Они относятся ко мне как к анонимному лицу. У них нет ненависти, нет горечи, они просто не могут понять, почему ты взялся за это дело.
— Не обращай внимания, — посоветовал он. — Когда процесс останется позади, станет лучше, если не переругаемся. В таком случае никому никого не придется прощать, включая и нас.
На протяжении последующих нескольких дней Бостон походил на то, о чем рассказывал пастор Смит, когда религиозная истерия парализовала общину: по четыре — шесть часов в день проповедники метали громы и молнии со своих кафедр, лавки были закрыты, занятия в школах отменены, люди ходили по улицам словно лунатики. Теперь в городе главным было слово «политика». Собирались митинги, звучали яростные речи, в которых горько осуждались красномундирники как хладнокровные монстры, расстреливающие невинных миролюбивых патриотов, вся вина которых в том, что они верят в свободу.
— «Сыны Свободы» блестяще проводят кампанию, — признал Джон. — За исключением сочувствующих короне, укрывшихся в своих домах и закрывших ставни на лавках, город горит желанием повесить каждого, кто попадет в список. Если последний раненый, Патрик Карр, скончается, боюсь, что воскресные проповеди обернутся призывами к мятежу.
Карр умер этой же ночью. Новая волна ненависти захлестнула Бостон. Джон принял решение в субботу и воскресенье не выходить из дома. Но публикации в понедельник были хуже воскресных проповедей. Пол Ревер нарисовал пять гробоподобных блоков с мертвыми головами и с инициалами жертв, этот рисунок иллюстрировал в «Бостон газетт» статью о том, что получило название «бостонской резни». Жителям Бостона внушали, будто выстроившиеся в плотный ряд британские солдаты по команде, поданной саблей капитана Престона, стреляли в упор в толпу добропорядочных, хорошо одетых бостонцев, включая женщин, мирно прогуливавшихся по площади у ратуши.
— Мистер Ревер должен понимать, что рисунок усилит ненависть и подтолкнет к насилию, — сказала Абигейл.
— Он желает запечатлеть в каждой голове стигму резни, так распалить Бостон, что судьи станут опасаться за свою жизнь, если завтра утром они удовлетворят мою просьбу отложить суд.
Слушание состоялось в полдень. Когда Джон вернулся домой, у него было усталое, но довольное лицо.
— Дело отложено до осени.
— Как хорошо.
— Сэмюел собрал группу обедавших у него патриотов и привел ее в суд. Ты никогда не видела подобной сцены. Они шумели, угрожали, требовали немедленного начала суда.
— Как тебе удалось нанести им поражение?
— Они сами подсекли себя. Чем громче они орали, тем больше судьи убеждались в том, что в настоящее время невозможен справедливый процесс. В середине страстной речи некоего Сына свободы председательствующий судья воскликнул: «Процесс отложен!» Судьи удалились, прежде чем вернулся рассудок к патриотам. По правде говоря, я сам постарался побыстрей уйти.
Она рассмеялась:
— Что ж, Джон Адамс, не говори мне, что бежал из зала суда.
— Ох, нет. Это было бы недостойно. Скажем так — это была быстрая походка, непривычная для Бостона.
Чета Адамс жила, словно отгороженная рвом.
Абигейл теперь осознала, каким блаженством было состояние, когда ее не замечали. Теперь же она стала той самой миссис Адамс. Завидя ее, торговцы отворачивались. Она перестала посещать большие лавки. Вечеринки и выезды за город полностью прекратились.
Она не чувствовала себя покинутой: почти каждый день ее навещали сестра Мэри, родители, сестра Бетси. Тем не менее ей казалось странным, что лишь немногие адвокаты из общества Джона, согласные с тем, что он обязан взять на себя дело, заходили к ним. Джон уверял, что встречается с ними в конторе и в Ратуше и они шлют ей дружеские приветствия. Но по непонятным для ее женского ума причинам они не желали посещать дом Адамсов.
У Джона были свои проблемы. Он пытался собрать и допросить сотню свидетелей стрельбы, поиски и опросы занимали бесконечно долгие утомительные часы. Его юридическая практика сократилась, об этом она узнала из собственных источников.
— Бостон мстит тебе, Джон?
— Не думаю. Для июльской сессии суда мало дел. Ассоциация адвокатов и клерки жалуются на то, что не хватает исков.
Он отодвинул в сторону пачку свидетельств, лежавшую на его письменном столе, и открыл пошире окно, чтобы впустить больше воздуха.
— У меня на руках восемь человеческих жизней. Если я их спасу, не сделав ничего другого в этом году, то буду рад и этому.
— Веришь, что сможешь?
— Если смогу подобрать группу беспристрастных присяжных. Но день ото дня такая возможность становится все менее вероятной. Это в значительной степени результат воздействия новой гравюры Поля Ревера «Последняя страшная резня на Кинг-стрит». Идес и Джилл рекламируют ее в «Газетт» за восемь пенсов, и, как я думаю, в Бостоне не найдется дома, где не было бы копии этой гравюры на стене. Ревер понимает, что его рисунок — фальшивка. Но если я попытаюсь вмешаться…
— Может быть, мне вмешаться? Мы заказали несколько изделий из серебра у Ревера. Я могла бы сделать скромную покупку в его лавке и выяснить, смогу ли я убедить его забрать у газеты гравюру?
— Упомяни об этом, но только к месту.
— Всегда можно найти подходящий способ.
На следующее утро она отправилась в лавку Ревера, расположенную в районе доков. В лавке были низкие потолки с закопченными балками, маленькие оконца-витражи. Ей навстречу вышел Пол Ревер — приземистый, коренастый человек с темными глазами и широким ртом на плоском лице. Внешне простецкий, он не носил парика, на нем был рабочий кожаный фартук. Он поклонился, казалось, был даже рад видеть ее, что поражало на фоне общего отношения. Абигейл заказала солонку, которой у нее не было. В то время как Ревер делал грубый набросок углем, она сказала:
— Я слышала, что у вас есть дар изображать целые сцены. Улицы, людей, дома, даже собак.