«Гони Григория, он дьявол и несет смерть всему дому!»
И когда Мама это сказала, то вся задрожала. А потом тихо так прибавила:
— И главное, эта женщина — как будто я сама! Как будто мой двойник!
Я прочла с Мамой молитву старца «Господи, очисти разум мой от злого духа, умудри и проясни меня!»
Когда Мама стала успокаиваться, я позвала Зинотти, чтобы приготовить Маме питье (она одна умела его приготовить).
Когда Зинотти вошла, я вздрогнула: на ней был такой же халат. Она смутилась, вышла и скоро вернулась, в белом чепце и в таком же переднике. Мама стала засыпать. При виде Зинотти задрожала. Выпила питье и заснула. Я приехала домой во второй часу.
Страшная мысль, что это могла сделать Зинотти, не давала мне покою. Могла убить Маму, могла убить! Эта мысль сверлила гвоздем. И это сделал не враг, а друг!
Ужас, ужас, ужас!
Утром, раньше, чем я собралась уйти, зашла Зинотти, страдающая, несчастная. С безумием в глазах. Созналась, что все это сделала она. Давно уже задумала. Для этого приготовила такие же, как у Мамы, халат и чепец. Думала, что Мама ее примет за свое отражение в стекле. Когда Мама опустилась на колени, опустила свет, осветила …[143]. Когда Мама крикнула, она испугалась: думала, что Мама умирает. Хотела к ней броситься, но в это время увидела меня.
Все это она рассказала сквозь слезы, умоляя:
— Спаси, спаси Маму!
Причем говорила: если для здоровья Мамы это нужно, то она сознается. Пусть ее казнят, все равно, — только бы Мама была жива.
Я успокоила ее, как могла. Взяла с неё слово, что она никогда больше ничего подобного не сделает. И сказала ей, что об этом никто не должен знать, так как Маме будет тяжело её лишиться: она не только камеристка Мамы, но и её лучший друг. Мама выросла на её руках.
И все же у меня в душе большая горечь против неё. Если друзья там беспощадны в борьбе со старцем, то чего уж ждать от врагов!
9 июля.
Была у старца. Все в общем рассказала ему, не называя Зинотти. Звала его приехать, повидать Маму. Она бродит, как тень.
— Пугали, — говорит, — мной пугали! Это не дьявол, а люди… Сделаю, чтоб то страшное, ночное позабыла! Сделаю! Все будет хорошо, пока я с ней!
Был у Мамы. Оставался с ней больше часу. Когда ушел, я пришла к Маме. Тихая, спокойная. Спрашивает:
— А что со мной было? Отчего Папа так волнуется за мое здоровье?
О, святой старец! Ты исцелил ее! Она все забыла![144]
4 июля.
Мама все забыла. А старец не забыл. Он только умеет скрывать, если его что мучает.
Был у меня, заходила Великая Княжна Ольга[145]. Старец ей читал, вернее, рассказывал житие святых. Пели песни. В это время зашла Зинотти. Позвала Великую Княжну Ольгу. Она вышла. Ушла. Вскоре уехала. А Зинотти зашла ко мне, передала от Мамы книгу (я больна, второй день не выхожу). Когда Зинотти зашла, старец отошел к окну. Играл с Бэби[146]. Потом вдруг повернулся, подскочил (именно подскочил) к Зинотти и, глядя в упор в её глаза, сказал:
— А ты, совушка, не пугай Маму! Слышишь, не пугай! А то я тебя пугну! Вон, поганая!
Зинотти сразу растерялась. Она плохо понимает по-русски. Но, очевидно, старца поняла. Побледнела и, кланяясь, вышла.
Когда она ушла, я стала целовать руки святого старца.
Как узнал? Откуда узнал?
Он, точно отвечая на мой вопрос, сказал:
— Я, вот, с того часу, как ты сказала, все думая: кто бы такое придумать мог? Понял сразу, что баба. Уж очень больно ущемить хотела… По-бабьи это… Да вот, не мог придумать. Татищева?[147] Так нет, та и стерва, и трусиха. Да и какая ей корысть в петлю лезть?.. Думал, от Гневной, — так где взять такого верного человека?… Об этой гадюке позабыл. Не мог думать. Знаю, что уж очень она Маму бережет… А тут, как она вошла, — меня точно ударило! Осенило. Она, она, проклятая!
Я в слезах во всем созналась старцу.
Он меня успокоил:
— Ложь во спасение. Это хорошо. Это Богу хорошо!
Когда он ушел, я в первый раз за все это время облегченно вздохнула. Меня избавила мысль, что я скрыла от старца его врага.
15 июня — 11.
Меня поражает то, как этот человек, без особых знаний, без придумочек, только по наитию, познает истину. А вышла история поразительная.
Епископ Гермоген с Илиодором и компанией были одурачены — вернее же, — сами хотели одурачить Маму и Папу. И в эту историю запутали, еще в.к. Елизавету Федоровну. Они все знают, что Папа (даже более Мамы) дорожит образом Казанской Богоматери.[148] Для этого рассказывают про какого-то плута-богоненавистника[149]. Он из тюрьмы прислан слезничать, что он, мол, виноват в похищении образа Казанской Богоматери, и что, если его выпустят на волю и куда-то повезут, то он отыщет спрятанную икону. В. к. Елизавета Федоровна расчувствовалась и уже пошла петь акафисты. А тот жулик ее, как младенца, опутал. Она легко поддается обману. А епископу Гермогену и компании это было нужно, чтобы вернуть себе внимание Папы и Мамы. А когда об этом узнал старец, то телеграфно сообщил Маме:[150]
«Все врут. Иконы нет. Григорий.»
И это он понял не умом, а высшим чутьем.
7 мая.
Была у меня Варечка[151]. Прелестная девочка. В ней что-то есть от отца. Удивительные глаза. Та же лучистость и глубина. И когда смеется — такая же мужицкая хитрость. Ее трудно называть красивой, но очень интересна. Жалуется:
— Нет житья от подруг: отвернусь — слышу в спину: «Мужичка! Навозом пахнет! Капустой несет!», а повернусь к ним — либо сторонятся, либо льстят. А одна, — (это, очевидно, так прямо и сказано), — говорит: «Счастливая ты, Варя! Твой отец все может сделать! Что бы ты ни попросила — все тебе дадут». Потом добавила: «Поэтому Мамочка[152] сказала: «Ее, пожалуйста, не трогайте, — (это меня), — а то всех нас разнесут… Потому что — правая рука царицы!» И оттого ко мне все так странно относятся. А главное — ненавидят. А что я им сделала? Когда Дима[153] принес конфеты, я всех обделяла. И одна из медвежат[154] говорит: «Подлиза!» Все зашикали, запугали. Она вечером прибежала извиняться и так вся дрожала: «Не сердись, не говори Злюке[155], а то она скажет Мамочке, и моего папу ушлют!» Я ее с трудом успокоила.
Но откуда, почему такое отношение? Уж лучше бы я, как Митя, ела дома колтунки[156]. И была бы, как он. А то — среди мужиков «барышня», среди барышень «мужичка». Никто к себе не допускает!
Жалко девочку.
9 мая — 9.
Теперь понимаю, откуда ветер дует. Это …[157] и надолго будет памятно. Бедные дети. А главное, тут ничем помочь нельзя.
Отец Александр[158] рассказывая Маме о тайном подаянии. Это ей очень понравилось.
— Это, — говорит она, — как в сказке: голодный человек протягивает руку — и находит богатство. Находит счастье…
Мы долго говорили о том, может ли богатство дать полное счастье. Конечно, никто из нас не может себе представить, что должен почувствовать голодный, когда у него вдруг откроется возможность быть сытым. И быть сытым не раз, а долго, может быть — всегда. Мы решили найти такую семью, «которую можно осчастливить». Я должна была найти ее и сделать это в канун сочельника. Говорила с Берчиком. Он указал мне семью вдовы Л. Она из старинной дворянской семьи. Замужем была (ушла из семьи) за каким-то актером. Долго бедствовала с ним. Теперь вдова. Трое детей. Дочка одна кончила 6 классов гимназии, — пришлось взять из гимназии, потому что нечем платить. А трое маленьких. Живут только тем, что мать вяжет и штопает чулки. А девочка (между прочим — красавица, как говорит Берчик) дает грошевые уроки. И то только пока тепло, так как в холод выйти не в чем. Одна кофтушка и одна пара ботинок. А дама эта, несмотря на нищету, — гордая.
143
Неразборчиво.
144
О гипнотической силе Распутина говорил неоднократно М. В. Родзянко («Крушение империи». Изд. «Прибой» 1927). О. П. Белецкий сообщает: «Я имел в своих руках несколько писем одного из петербургских магнетизеров к своей даме сердца, жившей в Самаре, которые свидетельствовали о больших надеждах, возлагаемых этим магнетизером, лично для своего материального благополучия, на Распутина, бравшего у него уроки гипноза и подававшего, по словам этого лица, большие надежды, в силу наличия у Распутина «сильной воли и умения ее в себе сконцентрировать». («Падение царского режима» Т. IV. Показания Белецкого 20 июля 1917 г.).
145
В. кн. Ольга Николаевна (1895–1918), старшая дочь государя.
146
Наследник Алексей.
147
Возможно, что переписано ошибочно и что читать надо «Тютчева» — Софья Ивановна, фрейлина, состоявшая при великих княжнах, пытавшаяся бороться с Распутиным, из-за чего впоследствии и была отставлена.
148
Икона была похищена из Казанского женского монастыря для продажи старообрядцам, среди которых жила старая легенда о том, что пока эта икона не будет в руках старообрядцев, они не получат свободы исповедания своей веры. Илиодор принимая участие в розысках иконы.
149
Содержавшийся в читинской каторжной тюрьме товарищ похитителя иконы Чайкина.
150
Из с. Покровскаго.
151
Дочь Распутина, учившаяся в гимназии Стеблин-Каменской.
152
Возможно, что речь идет о начальнице гимназии.
153
Сын Распутина Дмитрий.
154
Возможно, что в гимназии так называли воспитанниц младших классов.
155
Классная дама?
156
Пельмени.
157
Пропуск.
158
Протоиерей Александр Васильев (1867–1918), духовник царской семьи, пресвитер придворного (При Зимней дворце) собора Спаса Нерухотворенного Образа. Законоучитель наследника.