Отчитываясь о работе за 1923 г., ГПУ Украины сообщило в Москву, что была проведена кампания по проверке секретного делопроизводства в воинских частях. В результате целый ряд лиц был отдан под суд, а не внушающие доверия военнослужащие были отстранены от работы с грифованными документами[1253].
Однако, как выяснилось позднее, навести жесткий порядок в режимно-секретной работе не удалось. Не принесли должного результата меры по расследованию пропажи мобзадания 2-го конного корпуса, находившегося лично у комкора Г. Котовского. Совершенно секретные документы утратил и командир 1-го конного корпуса В. Примаков. В обоих случаях документы найдены не были[1254].
К ответственности за данные нарушения комкоры привлечены не были.
В начале 1924 г. контрразведывательный отдел ГПУ Украины завел агентурное дело «Штаб». Основанием для его заведения явилось сообщение из ОГПУ о наличии у французской военной миссии в Варшаве ряда приказов штаба Киевского военного округа. В результате предпринятых поисковых мероприятий чекисты пришли к мнению, что возможным агентом поляков или французов является начальник административно-организационной части штаба УВО В. Шокуров, бывший офицер, дворянин, человек падкий на любую наживу, расходующий значительно больше средств, чем получает их в виде денежного содержания. Среди связей Шокурова установили некоего В. Филипса, француза по национальности, работающего консультантом штаба округа. Одновременно вскрылась картина грубейших нарушений секретного делопроизводства в штабной типографии, за которую по служебным обязанностям отвечал именно В. Шокуров[1255].
Под подозрение попали еще несколько работников штаба, но доказать причастность их, так же как и В. Шокурова, к агентуре иностранных спецслужб не удалось. Дело ограничилось наказаниями за нарушения в секретном делопроизводстве и за упущения по службе.
Удачливее оказались московские контрразведчики. Они установили факты грубых нарушений режимных мер со стороны начальника общего отдела инспектората штаба МВО П. Филина. Кроме того, удалось зафиксировать его контакты с представителями ряда дипломатических миссий, включая и английскую. Об этих контактах П. Филин командованию, естественно, не докладывал. В середине октября 1926 г. его арестовали и в ходе обыска на квартире обнаружили большое количество совершенно секретных документов[1256].
Здесь уместно будет подчеркнуть, что далеко не все изъятые у П. Филина документы действительно содержали информацию, составляющую государственную тайну. Этот и другие аналогичные факты позволяют утверждать, что со второй половины 1920-х годов стал набирать темп процесс засекречивания информации, все большее и большее количество документов получали соответствующий гриф.
И тем не менее, если документы имели ограничительные грифы, то все, кто к ним допускался, обязаны были соблюдать необходимые правила. Вот почему особые отделы настаивали перед командованием на ужесточении и требований, и ответственности за допущенные нарушения секретного делопроизводства. Так, по инициативе Особого отдела ОГПУ Реввоенсовет СССР в июле 1927 г. выпустил специальный приказ № 372 о дополнительных мерах по сохранению военной тайны[1257].
В приказе отмечалось, что в войсках наблюдаются случаи преступно-легкомысленного отношения к работе с секретными материалами, а также имеются факты разглашения военнослужащими охраняемых сведений. Подписавший приказ нарком по военным и морским делам К. Ворошилов приказывал своим подчиненным, и прежде всего лицам начсостава, принять самые решительные меры к неуклонному исполнению установленного режима обращения с грифованными документами.
С учетом вскрытых следствием фактов по уголовным делам на П. Филина и некоторых других командиров РККА, нарком указал: «Всякие сношения военнослужащих и сотрудников РККА и совместно с ними проживающих членов их семей с иностранцами, находящимися как в пределах, так и вне пределов Союза ССР, а равно переписка с родными и знакомыми, проживающими за границей, категорически воспрещаются…»[1258]
На этом пункте приказа чекисты особо настаивали, имея в виду создание затруднений для иностранных разведок в выявлении секретоносителей и осуществлении к ним вербовочных подходов. И это не было какой-то исключительной мерой, а лишь распространяло на военнослужащих и служащих РККА правила, существующие во многих странах, хотя и не без некоторого ужесточения в плане имеющегося в приказе указания относительно членов семей.
К. Ворошилов подчеркнул в рассматриваемом документе необходимость «сурово преследовать» виновных в нарушении приказа, а чтобы исключить какие-либо ссылки на незнание его содержания, приказал зачитать текст во всех ротах, командах, экипажах кораблей и судов. Начальствующему составу следовало объявить приказ под расписку, а при приеме на службу в РККА брать таковую в обязательном порядке.
Еще через год (16 июля 1928 г.) наркомвоенмор утвердил резолюцию Центрального военно-политического совещания о карательной политике военных трибуналов. Для нашего исследования наиболее интересен пункт 12 данного документа, принятый в редакции, предложенной Особым отделом ОГПУ и военной прокуратурой: «Военной коллегии (Верховного суда СССР. — A. З.) дать указание военным трибуналам, что карательная политика ВТ в данное время не подлежит пересмотру в сторону ее снижения, а по делам о преступлениях контрреволюционных, разглашения военной тайны… халатном отношении к секретной переписке… необходимо усиление судебной репрессии»[1259].
Конкретным поводом к принятию такого решения явилось серьезное происшествие в 4-м стрелковом корпусе Западного военного округа, расцененное в циркулярной телеграмме начальника Особого отдела и одновременно зампреда ОГПУ Г. Ягоды как «неслыханное по своей наглости»[1260].
Суть дела была такова: поздно вечером трое неизвестных вооруженных лиц проникли в помещение штаба, выкрали всю найденную там секретную переписку и скрылись. Однако, как выяснилось позднее, в ходе расследования чекистами произошедшего факта, никто в штаб не проникал, а делопроизводитель секретной части А. Барановский нападение преступников инсценировал. Все это он проделал вместе со своим приятелем В. Бирхенфельдом, который изучался контрразведчиками по подозрению в шпионаже. При допросах агентурные материалы особого отдела 4-го корпуса полностью подтвердились, а вот украденные документы сразу найти не удалось, поскольку В. Бирхенфельд передал их третьему лицу, назвать которого отказался. Среди этих документов был и мобилизационный план, оставленный ранее в помещении делопроизводства помощником начальника штаба корпуса А. Травинским. Материалы на него и других нарушителей СДП выделили в отдельное производство, а В. Бирхенфельда и А. Барановского доставили для дальнейшего следствия в ОГПУ[1261].
Оперативная разработка была продолжена в Витебске, где дислоцировался штаб корпуса. В результате чекисты установили связь В. Бирхенфельда с некой Н. Тетерской, у которой при обыске и обнаружили некоторые из украденных документов, а остальные, вероятно, были уже переправлены в Польшу. Все изобличенные лица понесли заслуженную кару[1262].
В соответствии с приказом К. Ворошилова были сняты с занимаемых постов помощник начальника штаба 4-го корпуса А Травинский, начальник оперативной части Г. Якунников и некоторые другие лица из числа начсостава[1263].
1253
РГАСПИ, ф. 76, оп. 3, Д. 306, л. 74 об.
1254
ЦА ФСБ РФ, ф. 2, оп. 1, д. 537, л. 3 об.
1255
ЦА ФСБ РФ, ф. 2, оп. 2, д. 528, л. 18–20.
1256
Там же, оп. 5, д. 166, л. 68.
1257
ЦА ФСБ РФ, ф. 66, оп. 1-т, д. 110, л. 9 об.
1258
Там же.
1259
РГВА, ф. 4, оп. 14, д. 81, л. 38.
1260
ЦА ФСБ РФ, ф. 2, оп. 6, д. 983, л. 33.
1261
Там же, д. 1017, л. 323.
1262
Там же, л. 327
1263
РГВА, ф. 4, оп. 14, д. 85, л. 105.