Нервная дрожь била Силина. Старик заметил:
— Э, да у тебя папатачи! Три дня будет трясти. Ложись, укройся. Я пришлю горячего чая.
Скоро весь пост узнал, что задержанный купец заболел. Стали приходить солдаты, смотрели на пленника, лежавшего с закрытыми глазами.
— Жаль, молодой, красивый, Норбай таких долго мучает, пятки прижигает.
— Обрезает нос.
— А потом голову отрубит…
— А могут на кол посадить. Скажут потом, умер от папатачи…
Силин всё слышал. На память пришли слова генерала: "Помните: попадётесь, мы откажемся от вас". Что делать? Что делать… В открытую дверь была видна Аму и на холме другого берега вышка с русским дозорным.
Старик прислал чай и горячий суп. Есть не хотелось. Чай выпил, а суп отдал конвойному.
— Не могу, болен я.
Явился офицер, привёл с собой тощего старика табиба[52]. Тот пощупал суставы Силина, приложил пальцы к сердцу, покачал головой.
— Плохо! Надо ещё одни халат. Голову в чалму… А вот эти шарики глотай.
Силин понял, что дают препарат опия — одурманивающее средство. Он поблагодарил, обещал принять лекарство и спрятал под подстилку, на которой лежал. Надо было разыгрывать из себя больного, чтобы ослабить надзор. Вечером принесли плов. Поев немного, он отдал тарелку стражнику. Тот обрадовался и пообещал завтра снова прийти караулить.
Ночью дежурил молодой белудж с дико сверкающими глазами. Он связал Силину руки и ноги, сел напротив и до рассвета не спускал глаза с пленника.
Алёша метался, стонал, вскрикивал. Затих только утром. Опять пришёл лекарь, спросил у стражника, как спал больной, и снова протянул два шарика. Белуджа сменил вчерашний стражник афганец. Заняв своё обычное место в углу, он завёл долгий разговор на тему, какая казнь ожидает задержанного.
— Да за что меня казнить? — простонал Силин.
— Сразу не отпустили, теперь казнят. Бек хочет показать, что хорошо оберегает границу.
— А когда он вернётся?
— Если его догонит Норбай, то завтра на закате.
Силин решил: "Надо бежать. Лучше погибнуть в волнах Аму-Дарьи, чем подвергнуться пытке".
Утром принесли чай, мёд и сдобные мясные пирожки. Пока у пленного были деньги, на угощение начальство не скупилось.
От еды Силин отказался, попробовал только пирожки и незаметно кинул три коричневые шарика опиума в чайник. Отдал всё стражнику. Тот с жадностью набросился на еду и, насытившись, запил всё ароматным чаем.
Пришёл лекарь, сел на порог и завёл обычную беседу о предстоящих пытках. Солдат разговора не поддерживал, его охватывало оцепенение. "Время", — решил Силин. Молниеносным движением сбросил халаты, вскочил, сдёрнул с головы огромную чалму и, перепрыгнув через испуганного табиба, бросился к реке. Он, как стрела, летел к берегу, а за ним неслись крики: "Сумасшедший, сумасшедший!" Громче всех кричал лекарь.
Когда Силин прыгнул в холодные волны Аму, прозвучал выстрел, другой. Из казармы бежали люди с винтовками. Пловец широкими взмахами рассекал волны, спеша к стремнине, там поток подхватит его и отнесёт от заставы.
Вот и стрежень! Волны торопились, перехлёстывали через голову. Хватит ли сил пересечь поток? Впрочем, лучше утонуть, чем снова оказаться в руках бековских нукеров. Он оглянулся: на берегу толпились солдаты, отвязывали каюк.
"Пожалуй, не уйти. Или шальная пуля зацепит, или выловят". Бросил взгляд на родной, но такой далёкий берег. Что это? Значительно ниже русского поста от берега отчалила лёгкая байдарка и, как птица, понеслась наперерез пловцу.
Неожиданно Силин почувствовал, как что-то холодное и скользкое коснулось спины. Сом! Он знал: гигантские сомы в Аму кидаются на людей. Рыба ударила хвостом по воде, но, к счастью, не задела Силина. Он рванулся в сторону и почувствовал, что пересёк опасное течение. Вынырнул. Совсем близко шла байдарка с двумя пограничниками. Солдат протянул весло, и изнемогавший пловец ухватился за него.
Перевалившись через борт, Алёша едва слышно пробормотал: "Ребята, доставьте меня к капитану", — и потерял сознание. Солдаты выравняли байдарку и направили её к берегу.
Недалеко от вокзала среди небольших белых домиков железнодорожных рабочих приютилась узбекская кибитка. Глиняный дувал окружал тенистый двор.
Он был всегда чисто выметен, в углу виднелся тандыр — печь для выпечки лепёшек, посредине протянулся цветничок с душистым райхоном и бальзамином. По краям клумбы цвели два пышных куста роз. А возле калитки высилось большое урюковое дерево, бросающее тень на половину двора.
В жаркий июльский день в калитку постучала Дуся Казакова. Открыв калитку, Камиля приветливо пригласила:
— Входи, сестрица! Дыней хорошей угощу, отец только что принёс.
— Ох, до угощений ли теперь, — вздохнула Дуся.
На айване вокруг дастархана собралась вся семья Рустама. Тут же, подобрав под себя ноги, по местному обычаю, сидела учительница железнодорожной школы Антонида Викторовна. В её классе учились двое младших сыновей Рустама, и она принесла им учебники.
Дуся остановилась перед айваном и неожиданно для всех произнесла:
— А вы знаете? Война объявлена.
С минуту длилось молчание. Каждый по-своему воспринял тяжёлое известие. Рустам откликнулся первым:
— Этого надо было ожидать… В мастерских давно готовили вагоны под военные грузы.
— Народ чувствовал, — вздохнула Антонида Викторовна, — чувствовал грозу… И вот она…
— Сестрица, проходите, садитесь с нами, — пригласил Рустам Дусю и отрезал ломтик медово-сладкой, душистой дыни. — Попробуйте… Может быть, последний раз вот так все вместе собираемся.
— Ой, зачем такие слова! — всплеснула руками Камиля. — Бог милостив…
Арип сидел, как обычно, в центре на почётном месте и поглаживал степенно бороду.
— Всё от бога, — кивнул он. — Но кто знает, что уготовано нам… — Посмотрел на Антониду Викторовну, спросил: — А мужа возьмут на войну? Доктор он.
— Пока не должны. В госпитале много работы. И об отце никаких вестей. Боюсь, останется во Франции.
Рустам грустно покачал головой.
Антонида простилась и ушла домой.
На сердце было тяжело. Хотелось поскорее увидеть ребятишек. Окликнула извозчика, сказала адрес.
— Эко далеко-то, на Касьяновскую! Такса-то повысилась!
— Езжай, не дороже денег твоя такса.
Она подумала о сынишке, как бы не вздумал купаться после болезни. Но дома застала полный порядок. Муж ещё не вернулся из госпиталя, но дети смирнёхонько сидели на кошме, разостланной на террасе, в жадно слушали рассказы Хмеля.
— Вот спасибо, Хмелюшка, что занял моих сорванцов! — обрадовалась она старику.
Заглянув в кухню, Антонида распорядилась:
— Домнушка, обед через час, сделай-ка ребятам желе на третье.
Прошла в кабинет мужа, открыла окно, стёрла пыль и села писать письмо.
"Панка, мой дорогой далёкий скиталец-бродяга! Когда теперь ты приедешь к нам? Война-то объявлена.
А у меня было большое горе. Чуть не потеряла своего первенца. Подцепил дифтерит и слёг. Поехала я за Слонимом. Моисей Ильич теперь у нас светило. Приехал, посмотрел, ободрил. Но посоветовал взять сестру милосердия. Есть у нас на Жуковской улице такое учреждение — община сестёр, милосердия. Дал мне записку к начальнице, просил назначить сестру Аглаиду. Ну, думаю, какую-нибудь старую каргу пришлют.
Но оказалась молодая красивая девушка. Пришла она лёгкая, тихая, как тень. Поселила я её в твоём кабинете. Но она заявила, что просидит с больным всю ночь. Спрашиваю:
— Опасно?
— Боюсь, приступ будет ночью.
Сердце упало у меня, сестрица же была спокойна, разложила медикаменты, трубки какие-то… Накрыла марлей.
— А вам надо лечь уснуть, вы измучены.
— Нет, нет, буду дежурить, — протестую.
Но она настойчиво отправляет меня спать:
52
Табиб — лекарь.