За что и при каких обстоятельствах был арестован бывший офицер, никто не знал. Ждали суда и опасались за участь обвиняемого. Военный суд, как правило, был суров в своих приговорах.
Одновременно с капитаном должны были судить двух рядовых. Один из них, Качурян, дезертировал, захватив винтовку, из батальона, расположенного в Асхабаде. Другой обвинялся в покушении на фельдфебеля резервного батальона в Ташкенте. И тому и другому грозила смертная казнь. Качуряну ставили в вину связь с революционерами и подготовку солдат к бунту.
Рассказывали, что прокурору приказали требовать расстрела. Он всю ночь просидел над делами трёх смертников. Штудировал законы, читал и перечитывал показания и, когда загорелись первые лучи солнца, закрыл папку с делами, решительно написав на ней: "Не судите, да не судимы будете!" А ниже приписал: "Да здравствует солнце, да скроется тьма!" Солнечный луч заглянул в окно кабинета, прокурор откинулся в кресле у пустил пулю в лоб.
Как только Ронина привезли в Ташкент, Антонида сумела передать отцу записку, извещая об отъезде в Асхабад к семье. Там постарается выяснить все обстоятельства дела, а сообщать все новости будет ему Лия, подруга Антониды.
Известие о самоубийстве прокурора ему сообщила Лия. Как она сумела это сделать, он не понимал, хотя знал, что Лия с Антонидой являются участницами революционного кружка учащихся. Кружок состоял из гимназистов, реалистов и гимназисток. Знал и то, что Лия предана его дочери с момента своего поступления в пятый класс Ташкентской женской гимназии. В том году было жестокое гонение на евреев. В России начались еврейские погромы, возмущавшие всех честных людей. Все знали, что погромы организовывались при благосклонном участии полиции.
После одного из еврейских погромов в Казани оттуда в Ташкент приехала семья аптекаря Левина, после разорения его аптеки оставшаяся без средств. В Ташкенте отец поступил провизором в частную аптеку и трудолюбием завоевал доверие у владельца.
Старшую дочь Лию, желавшую учиться, в гимназию не принимали, ссылаясь на обязательный ничтожный процент для иноверцев, поступающих в учебные заведения. Между тем девочка была способная и стремилась к знаниям. Наконец, с большим трудом, стараниями настойчивой Хомутовой Лию приняли.
Одновременно сюда перевелась из другой гимназии дочь генерала, временно назначенного губернатором. Девица эта оказалась весьма самоуверенной и надменной. Дня через четыре она организовала свою группу "аристократок". Плохо пришлось скромной Лие. Красивая девочка с большими способностями возбуждала зависть и злобу в генеральской дочери. Она всячески третировала бедную еврейку. И вот однажды, когда Антонида, не посещавшая занятия из-за болезни, вернулась в класс под общие радостные возгласы подруг, она увидела новую ученицу — генеральскую дочь. Та стояла перед трепещущей Лией и грозно внушала ей:
— Тебе в гимназии делать нечего, ты — пария.
Антонида подошла ближе. Спокойно спросила:
— В чём дело? Почему между взрослыми одноклассницами враждебные отношения?
Генеральская дочь обернулась. Ока много слышала об Антониде и завидовала её авторитету. Теперь ей предоставился случай или померяться силами за влияние в классе, или привлечь на свою сторону эту "казака-девицу", как некоторые называли Ронину за её решительный характер.
— Ах, мадемуазель, понимаете, — начала она, подражая старшеклассницам, — эта ничтожная тварь осмелилась мне заметить, что я не имею права третировать её…
Так как всё это происходило до звонка, то много учениц столпилось возле возбуждённой группы. Дочь железнодорожного рабочего Лена, сама много испытавшая от чванливых девочек, злорадно прошептала:
— Ну и задаст же Антонида этой генеральской балаболке…
Некоторые согласно кивнули, некоторые считали, что Антонида отступит, но все они теснились к ней, ждали конца перепалки. Антонида раздельно проговорила:
— Совершенно правильное замечание. Но я вижу, оно вас ничему не научило. Вы имеете наглость называть тварью гимназистку…
— Как вы смеете! Я дочь генерала… — вскипело это чиновное дитя.
Антонида презрительно сощурила глаза.
— Только-то?..
— А вы, вы…
— А я дочь боевого офицера-туркестанца. Мы, туркестанцы, всегда даём отпор глупости и подлости! Обижать Левину мы вам не позволим! Правда, девочки? — обернулась она к окружающим.
— Не позволим!.. Долой генеральскую зазнайку! — крякнула Лена.
Той ничего не оставалось делать, как, заливаясь слезами, направиться к дверям под общие возгласы "Ябеда! Ябедница!..", но в это время раздался звонок на молитву, положив конец инциденту. С той поры Лия была самым преданным другом Антониды. И вот, спустя два года, она постаралась отплатить подруге за её защиту. Она сумела устроить так, что Ронин получал не только сообщения о всех новостях, но иногда и газеты.
Наступала осень, приближался день начала занятий в учебных заведениях. Антонида оставила заявление на имя начальницы гимназии, в котором сообщала, что принуждена срочно выехать в Асхабад к семье, находящейся в крайне тяжёлом положении. В тот же день, простившись с дедом, она села в поезд.
Отец давно писал ей о своих неприятностях с Аллаяр-ханом, мстившим ему за красавца Дастана. В дни каникул, проведённых у отца в Асхабаде, Анка сдружилась с конём. Часто скакала на нём по пустынным дорогам и однажды чуть не сделалась добычей калтаманов[21]. Выручил конь, за которым не мог угнаться ни один скакун. Потом выяснилось, что это нападение было организовано Аллаяр-ханом с целью завладеть конём.
Поезд пришёл в Асхабад вечером. На перроне Антонида случайно встретила Митю Глухова. Он обрадовался и вызвался проводить домой.
Антонида пыталась выяснить, почему арестовали отца.
— Виктор Владимирович вполне легально работал. Он читал лекции, обучал грамоте рабочих, разъяснял им права и законы. Это не нравилось полиции, но причин к высылке не было. Тогда на помощь пришёл Аллаяр-хан. Этот негодяй заявил, что задержал твоего отца при переходе границы. Это и послужило мотивом для ареста.
— Митя, но ведь надо бороться! Отцу грозит расстрел.
— Мы кое-что сделали. Раздобыли план границы. Виктор Владимирович ехал на своём Дастане вдоль границы в сотне шагов. Пограничники подтвердят. На него налетел Аллаяр-хан, выскочивший из персидского укрепления, он и решил свалить всё с больной головы на здоровую. Дозор видел всё.
Анка задумалась. Надо было как-то распутать запутанный врагом узел. Она спросила:
— Где Дастан?
— Его забрал Аллаяр-хан. Два раза за эти годы подсылал выкрасть коня. Один раз твой отец чуть не подстрелил вора, второй раз конь так потрепал похитителя, что его чуть живым отнесли в лазарет.
— А где Косовин? Он любил отца.
— Три месяца тому назад его перевели в Петербург, в министерство. Он бы, конечно, вступился.
— Митя, я хочу телеграфировать Косовину и министру. Пожалуйста, устрой, чтобы обе телеграммы были переданы без задержки.
— Сегодня же ночью будут переданы. На телеграфе дежурит наш человек.
Они подошли к, калитке и постучались. Во дворе залаяла собака. Стучать пришлось долго. Наконец послышались шаги и голос Димы спросил, кто стучится.
— Отвори, Дима, свои, — откликнулся Митя.
Калитка распахнулась и, при свете луны увидев сестру, брат и обрадовался, и испугался.
— Анка! Родная, как ты кстати… А с отцом что? — взволнованно спрашивал он, заключая сестру в объятия.
— Суд отложен. Прокурор застрелился. Я приехала за оправдательными документами.
— У нас тяжело в доме. Мама едва жива. Валюшка всё ревёт. Боюсь, у мамы сердце не выдержит.
Антонида вошла в комнату, из двери спальни выглянуло бледное личико Вали, она ахнула и кинулась обнимать сестру.
— Кто там? — раздался слабый голос больной.
При свете ночника она старалась разглядеть, кого обнимает девочка. Глаза Антониды освоились с полумраком комнаты, она увидела на подушке в ореоле спутанных чёрных волос худое, бледное до прозрачности лицо мачехи. В единый миг вихрем пронеслись перед ней годы детства. Вот она, восьмилетняя девочка, встречает эту женщину, вернувшуюся с отцом из-под венца. Больно сжалось маленькое сердечко — любимую мать заменила чужая… Девочка вся застыла, потом повернулась и бросилась вон из комнаты. Когда-то любимая, добрая, тётя Лиза причиняла ей много боли, между мачехой и падчерицей началась скрытая война, пока её не прекратил дед, взявший, наконец, к себе Антониду. За все годы она ни разу не назвала Елизавету Ивановну матерью. Но сейчас чутким сердцем поняла страдания мачехи, ей представилось, что та уходит из жизни, стало больно. Она шагнула к кровати:
21
Калтаманы — разбойничьи шайки в Туркмении.