Большие глаза, прямой нос, тонкие губы, высокий лоб, на который полукругом ниспадали волосы, мягкий овал лица. В общем, ничего особенного. Но что поразило Сансиро, так это выражение её лица, такое, казалось ему, он видел впервые в жизни. Густые волосы, красиво обрамляя лоб, свободно падали на плечи. Пронизанные лучами утреннего солнца, светившего в восточное окно, они образовали вокруг головы сияющий фиолетовый нимб. С бледного лица на Сансиро смотрели мечтательно устремлённые вдаль и в то же время очень живые глаза. Так кажутся неподвижными высокие облака, которые едва уловимо меняют свои очертания.
В её лице, подумал Сансиро, меланхолия сочетается с необыкновенной живостью. Ощущение этого единства Сансиро воспринял, как дар судьбы, как великое открытие. Он буквально растворился в этом своём чувстве, продолжая крепко сжимать ручку двери.
— Заходите же, — сказала девушка. Сказала так, словно ждала Сансиро. Только невинная девочка или же искушённая женщина могла бы так спокойно, без тени смущения, обратиться к незнакомому мужчине. С фамильярностью это не имело ничего общего. Девушка держалась с Сансиро просто, с неподдельной искренностью, как со старым знакомым. Её худенькое бледное личико озарила приветливая улыбка. Ноги сами внесли Сансиро в комнату. И тут он вдруг вспомнил о матери, оставшейся на далёкой родине.
Сансиро закрыл за собой дверь, осмотрелся и увидел женщину лет пятидесяти с небольшим, которая с ним поздоровалась. Она, очевидно, подошла к двери, когда Сансиро приоткрыл её, и дожидалась, пока он войдёт.
— Вы Огава-сан? — спросила женщина. Она походила лицом на Нономию. И на девушку тоже. Однако сходство было лишь внешнее. Сансиро отдал женщине свёрток с халатом. Она поблагодарила и, сказав: «Пожалуйста, садитесь!» — предложила Сансиро стул. Девушка приподнялась, откинула край белоснежного покрывала и спустила ноги с постели. Она держала спицы, с которых свешивалась красная нитка, под кроватью валялся клубок шерсти. Сансиро хотел было поднять клубок, но передумал — видимо, девушку этот клубок нисколько не интересовал.
Между тем мать девушки без конца благодарила Сансиро за любезность, повторяя: «Вы ведь так заняты». Сансиро возражала «Да нет, что вы, я всё равно там был, зашёл в гости». Ёсико не вмешивалась в их разговор и, лишь когда наступила пауза, неожиданно спросила:
— Вы видели вчера вечером, как человек попал под поезд?
Сансиро заметил на стоявшем в углу столике газету.
— Да, — ответил он.
— Это, наверно, очень страшно? — Она взглянула на Сансиро, чуть склонив голову набок. Но он молчал. Он просто не знал, что ответить, — таким наивным ему показался вопрос. Кроме того, всё его внимание было сейчас поглощено изящным изгибом её шеи, длинной, как у брата. Это, по-видимому, не ускользнуло от Ёсико. Слегка покраснев, она быстро выпрямилась. А Сансиро подумал, что ему пора уходить.
Он попрощался и вышел. Он уже приближался к выходу, когда вдруг заметил в светлом прямоугольнике, в том месте, где коридор переходит в вестибюль, ту самую девушку, которую встретил тогда у пруда. Сансиро замер, ноги перестали ему повиноваться. В это время тёмный силуэт девушки отделился от воздушного холста — она сделала шаг вперёд. Сансиро, словно заворожённый, тоже двинулся с места. Сейчас они встретятся, и каждый пойдёт своей дорогой. Девушка вдруг оглянулась. Но снаружи, в прозрачном осеннем воздухе, лишь слегка дрожала на ветру листва деревьев. В светлом прямоугольнике никого не было, никто не ответил девушке на её взгляд, никто его не ждал. Сансиро шёл, напряжённо вглядываясь, стараясь запомнить каждую деталь её фигуры и одежды.
Он не мог определить, какого цвета её кимоно. Оно лишь напоминало ему расплывчатое отражение вечнозелёного дерева в университетском пруду. Волнистые линии вертикальных ярких полос то сходились, то расходились, то набегали друг на друга, то раздваивались, однако эта асимметричность не резала глаз. Чуть ниже груди кимоно перехватывал широкий пояс-оби тёплых тонов. Такое впечатление, видимо, создалось благодаря преобладающему в нём жёлтому цвету. В левой руке девушка держала платок, свободные концы его развевались. «Наверно, шёлковый», — решил Сансиро.
Между тем девушка снова повернулась лицом к Сансиро. Опустив глаза, она шагнула к нему, потом слегка откинула назад голову и посмотрела прямо ему в лицо. Красивые миндалевидные, очень живые глаза. Иссиня-чёрные брови и ослепительно белые зубы. Этот контраст произвёл на Сансиро неизгладимое впечатление.
Сегодня лицо её было набелено, но лишь слегка, с большим вкусом, так что белила не скрывали естественного цвета кожи. На щеках играл нежный румянец, словно их никогда не касалось палящее солнце. Лицо было чуть припудрено. Её щёки и подбородок, без единой морщинки, были очень упругими и в то же время отличались удивительной мягкостью линий.
Девушка поклонилась. Сансиро был удивлён, что ему поклонился незнакомый человек. Но ещё больше его поразило изящество, с которым это было сделано, та естественная грациозность, которой нельзя научиться. Девушка чуть подалась вперёд — легко и плавно, как устремляется вперёд влекомый ветром листок бумаги.
— Простите, позвольте спросить… — обратилась она к Сансиро, и он услышал ясный, звонкий голос, исполненный в то же время достоинства. Таким голосом, разумеется, не задают праздных вопросов, скажем, о том, созревают ли жёлуди в разгар лета. Но Сансиро не успел об этом подумать. Он сказал:
— Да, пожалуйста, — и остановился.
— Как пройти в пятнадцатую палату?
Это была та самая палата, которую Сансиро только что покинул.
— Вы ищете палату Нономии-сан?
— Да, — ответила девушка.
— По этому коридору дойдите до конца, поверните налево, и справа будет вторая дверь.
— В этот коридор… — Девушка указала тоненьким пальцем.
— Да, в этот, в первый.
— Большое спасибо.
Девушка пошла дальше. А Сансиро продолжал стоять, глядя ей вслед. Прежде чем свернуть в коридор, девушка оглянулась. Сансиро покраснел. А она, улыбнувшись, сделала лёгкое движение головой, как бы спрашивая: я правильно иду? Сансиро машинально кивнул в ответ. Девушка свернула направо и исчезла из виду.
Сансиро медленно вышел из клиники. Размышляя на ходу о том, что она, пожалуй, приняла его за студента-медика, Сансиро вдруг спохватился, что вёл себя неподобающим образом. Надо было проводить её до палаты. Вот досада!
Догнать девушку сейчас у Сансиро не хватило смелости. Он так же медленно прошёл ещё немного и резко остановился, поражённый вдруг пришедшей в голову мыслью: лента в волосах девушки была точь-в-точь такой, как та, которую Нономия купил в лавке. Едва волоча сразу отяжелевшие ноги, Сансиро, терзаясь догадками, миновал библиотеку, добрёл до главных ворот, и тут его окликнул неизвестно откуда взявшийся Ёдзиро:
— Эй, ты, почему не был на лекции? Нам сегодня рассказывали о том, как итальянцы едят макароны.
Подойдя ближе, Ёдзиро хлопнул Сансиро по плечу. Они прогулялись немного, и, когда вернулись к воротам, Сансиро спросил:
— Скажи, разве в это время года девушки повязывают тонкие ленты? Ведь их носят только в жару?!
Ёдзиро расхохотался.
— Об этом спроси лучше профессора Н. Он знает всё на свете.
Разговор на эту тему не состоялся. Сославшись на недомогание, Сансиро сказал, что на занятия сегодня не пойдёт. А Ёдзиро повернул к учебному корпусу, всем своим видом показывая, что зря потратил с Сансиро время.
4
Теперь Сансиро постоянно испытывал душевный разлад. Лекции слушал рассеянно, часто не записывая в тетрадь даже важные вещи. Порой он просто не узнавал себя.
Сансиро не понимал, что с ним происходит, и очень страдал. Наконец однажды он не выдержал и пожаловался Ёдзиро, что последнее время скучает на лекциях. Ёдзиро ответил в своей обычной манере:
— Что может быть интересного в лекциях! Только такой провинциал, как ты, мог до сих пор их слушать, терпеливо ожидая какого-то откровения. Ведь это же верх глупости! Их лекции от века таковы. Не удивительно, что ты наконец разочаровался в них.