— Думаю, что одна и та же болезн’ может раз за разом имет’ одинаковые симптомы.
— Болезнь? — Веня нервно и вызывающе вскинул плечами. — Восхитительно! Болезнь! Вы полагаете, что я болен?
— Я знаю, что вы бол’ны, как болен я сам… Хикеракли в последнее время почему-то увлёкся европейскими сказками. Он рассказывал мне одну историю — про то, как фабричную куклу превратили в человека. И человек этот умер, потому что ему хотелос’ обратно в витрину, чтобы его купили. А когда его просто любили обычные, настоящие люди, он этого не видел. Думал, что любов’ — это тол’ко когда покупают.
В таврском языке есть слово «чаi:hto:boi», означающее что-то вроде «говорящий дважды». Оно сродни росскому «двуличный», но отличается. Чаi:hto:boi — это и мудрец, слова которого нужно толковать, и тот, кого ты просто не понимаешь. Считается, что если ты кого-то не понял, это потому, что он говорил одни слова, а ты услышал вторые. И те, первые, нужно вытаскивать, выискивать. И ещё так иногда называют постоянных лжецов, потому что, когда человек всегда лжёт, узнать правду очень легко: нужно лишь перевернуть все его слова на вторую сторону.
Веня был таким по природе, и он сам это знал. Потому пытался не говорить прямо, а выскальзывать.
— И на этом основании вы сделали вывод, что я предаю Революционный Комитет? Восхитительно!
— Вы не можете предат’ то, чему не принадлежите. И я думаю, что вас контрреволюционные листовки в любом случае обрадовали. Петерберг худо-бедно приходит в порядок. А порядок вас убивает.
— «Убивает»? Какая чушь! — Веня присосался к мундштуку и нарочито вульгарным жестом выдохнул. — Нет, представьте себе, я им вовсе не рад.
— Я вам не верю, — просто ответил Плеть.
Веня сощурился.
— И откуда в вас столько самонадеянности! — иронически воскликнул он.
— Я вед’ сказал, что сам болен этой болезн’ю. Не имет’ себя, а потом себя получит’ — это очен’ сложно. Я видел тех, кто не сумел этого пережит’. И не знаю, пережил ли сам.
— Так, может, это вы напечатали листовки?
— Нет. Я не такой, как вы, и симптомы болезни у меня другие. Когда я понял, что не умею быт’ свободным, я отдал свою свободу одному человеку. У меня была такая возможност’, и у вас она тоже ест’. Но вы не такой, как я, и не хотите этим пол’зоват’ся.
На шампанском Венином лице запрыгали пузырьки. Он весь запрыгал в натянутом смехе, но понять, что чувствует чаi:hto:boi, очень легко: просто перевернуть все его чувства на вторую сторону.
— Мой один человек — не ваш один человек. Моего одного человека такое бы, — он презрительно закатил глаза, — оскорбило. Нет, нет, вру. Он ведь даже не оскорбляется! Опечалило бы.
— Значит, вы никогда не найдёте покоя. Но это тол’ко обстоятел’ство. Вам попросту не хочется.
— Да что вы ко мне лезете? Не печатал я ваших листовок, и я им вовсе не рад! — Веня снова вскинул плечами. — Поверьте, я бы предпочёл радоваться. И откуда вам знать, чего мне хочется? Если бы мне, как вы утверждаете, хотелось бессмысленно рушить ограничения, я давно бы уже ушёл прочь и снял вот это, — он постучал мундштуком по ошейнику.
— Верно, — Плеть взял долгую задумчивую паузу; Веня не сводил с него злого взгляда. — Почему, когда Революционный Комитет пришёл к власти, вы не освободили своих брат’ев по несчаст’ю?
— Они свободны.
— Не вашими усилиями.
— А какое мне до них дело? — фыркнул Веня. — Они мне не братья. Они мне никто.
— Ясно, — медленно кивнул Плеть. — Вот поэтому вы и не ушли. Вам не хочется рушит’ мир тех, кто для вас неважен. Тол’ко тех, кого вы замечаете. Кого чувствуете.
— Я устал от этого разговора, — Веня раздражённо схватился за шапку, но с места не встал. — Я пытался сбежать, вы не помните? Сразу после появления Твирина, когда меня арестовали? Думал, что спрячусь хотя бы там, — он нервно засмеялся, и шапка ткнулась в скатерть. — Но он же меня нашёл. Он же меня вытащил. Он же людей за меня под ружья подвёл. Зачем? Зачем ему это, такому беленькому? Нравится красивый мирок, чистый мирок, где все добры и разумны? Какая чушь!
— Зачем вы ломаете над этим голову?
— Что вы имеете в виду? — отдёрнулся, как от дурного запаха, Веня.
— Его желания и ваши желания никак не связаны.
— Нелепость. Разумеется, связаны. Нельзя не принимать в расчёт чужие интенции.
— Но вы вед’ сами сказали, что не понимаете их. Так зачем ломат’ голову? Значение имеет тол’ко то, чего хочется вам. Чего вам хочется?
— Не думаю, что вас это касается.
— Я и не жду ответа.
— Мне хочется… А знаете, — истерическим жестом сплёл пальцы Веня, — знаете, вы, пожалуй, правы. Мне хочется трещин в этом бесконечном, постоянном статус-кво. Мне хочется движения. Мне хочется, чтобы люди открыли глаза и посмотрели на правду. Разве по мне не видно, что я… кто я… Разве нет? Разве не унизительно, когда вместо тебя видят размалёванную фарфоровую куклу?
Плеть кивнул. Веня много смотрел наружу и мало внутрь; а вернее, он смотрел внутрь только так, чтобы видеть то, что вписывалось в наружное. Он знал, но не знал, что являлся чаi:hto:boi.
— Я думаю, — ответил Плеть, — что человек не творит себя сам. Его творят и другие. Когда кто-то видит в тебе то, чего ты сам увидет’ не можешь, это значит, что ты плохо смотришь. А оно в тебе ест’.
— И я лучше, чем думаю сам? О, какая пошлость!
Но может ли он не слышать, сколько в этом его возгласе надежды? Может. Как не услышал бы её Мальвин. Плеть не уставал удивляться тому, как глухи бывают люди.
— Если бы вы в самом деле хотели кого-то уничтожит’, вы бы давно это сделали.
Веня не ответил. Истеричность его утекла тёплым вином, оставив только устало сникшие плечи. Он сидел за столиком бесценной фарфоровой куклой, которая очень хочет стать человеком; нет, которая стала человеком и теперь не может отличить людей от кукол. Плеть понял, что ошибался. Пошлость? Может быть — он не слишком хорошо разбирался в пошлости.
Но теперь точно знал, что Веня лучше, чем хочет быть.
— Я пытался сбежать, — почти прошептал тот. — Но меня вернули. Насильно. Я этого не хотел. Нет, нет, неверно… Я не пытался сбежать, мне просто было хорошо в городе. Мне хотелось быть там, где беспорядки, где волнения, где расстреляли Городской совет. В городе. В живом городе. Я просто забыл обо всём остальном — и не хотел вспоминать. А затем меня вернули — затем он меня вернул, и я был болен, я не смог… Я простудился в казармах. Мне нужно внимательно следить за своим состоянием, иначе… иначе конец. Видите, что я ем в самой «Петербержской ресторации»? Мне даже нельзя обычную еду, мясо и сладкое… И потом… Теперь я здоров. От простуды, а не в том смысле, который вы подразумеваете своими пошлейшими метафорами. Знаете, почему я не ухожу теперь? — он вскинул пляшущие глаза. — Думаете, привязался, привык? Нет, что вы. Вы неправильно всё понимаете. Я не хочу что-то рушить, я не хочу уничтожать, помилуйте, что за детские фантазии. Но я хочу влиять. Чтобы я решал, как будет. Чтобы мне не приказывали, а меня слушали. Слушались. А как можно проверить, что тебя слушаются, если не повелеть нанести себе вред? Если не требовать чего-то глупого, ненужного? Не быть капризным, противным, невыносимым? Покладистого, милого, хорошего будет слушать любой — а я не хочу, чтобы слушали мои выученные манеры! Это не я! Моя дрессировка — это не я! Понимаете? Это — не я!
Он тяжело дышал. Пузырьки на лице вытекли капельками пота — такими же аккуратными, стройными, красивыми, как и всё в нём. Такими же выдрессированными.
И ему было легко. Очень легко.
— А где — вы? — тихо спросил Плеть, хотя не нужно задавать вопрос, ответ на который знают оба собеседника.
Или, вернее, знают, что ответа нет. Но он приходит со временем. Ответы похожи на времена года: они наступают в срок, прячься не прячься, ищи не ищи. Как свобода, они находят только того, кто к ним готов.
Плеть извинился за свои ошибочные подозрения, кивнул на прощание и вышел из «Петербержской ресторации» прочь. Веня снова натянул на себя фарфоровое лицо и картинным жестом подозвал официанта.