Глеб повернул ко мне багровое лицо:
— Айда обратно.
Мы вернулись в развороченный взрывом окопчик.
Дым и пыль заволокли все впереди, а когда они рассеялись, я увидел перед собой танк. Он надсадно завывал мотором, и гусеницы его гремели и лязгали. Из танковой пушки блеснуло... Еще, еще!.. Выстрелов я не слышал. В таком адском грохоте это немудрено. Нагнулся, поднял со дна окопчика связку гранат и швырнул ее в стальное чудовище.
Куда там! Она разорвалась метрах в двадцати от танка. Мне просто показалось, что он совсем близко.
Танк раз-другой ахнул из пушки, медленно двинулся на нас. Вилька нырнул за новой связкой, но в этот момент чуть левее танка показался боец. Он тяжело, на карачках, пополз к стальной махине. Еще минута — и боец исчез за танком. В бойце я узнал Ткачука.
А танк накатывался на наш окоп. Он продолжал ползти и тогда, когда на его броне, где-то сзади, взметнулся огненно-черный всполох. Но тут Вилька влепил ему связку под гусеницу. Танк закоптил, вспыхнул, от него тянуло жаром, горелой краской. Глеб, которому танк загородил сектор обстрела, сыпал очередями то левее, то правее его. Вдруг танк содрогнулся и с грохотом выбросил из башни огненный фонтан.
— Спекся, гад!— заорал Вилька.
Немцы откатились назад, к гороховому полю. Но с востока и с севера они продолжали нажимать; те, что прижали батальон с запада, остервенело забрасывали нас минами.
И опять началась атака. Мы перебрались в запасный окопчик. Неподалеку от нас распоряжался новый командир роты — старшина, рябой, подпоясанный офицерским ремнем с латунной пряжкой.
Бой шел тяжелый, но ни Вильку, ни Глеба, ни меня даже нё поцарапало. Зато батальону пришлось туго. Но он не отступил ни на шаг. Собственно, и отступать-то было некуда.
Вечером ротный передал приказ:
— Комбат сказал так: держаться до последнего, а ночью будем прорываться на север. Там у фрица пожиже, он полагает, что мы на восток рванем.— Помолчал, доба вил тихо:— Очкарик теперь батальоном командует.
Глеб продернул новую ленту, сказал глухо:
— Сами прорывайтесь, а мы прикроем. Ротный покачал головой:
— Отставить. Есть кому прикрывать. Комбат приказал остаться капитану Брусу и этому... такой... Кувалдой его все зовут.
— Ясно,— тряхнул головой Глеб.— Добровольцы?
— Добровольцы.
— Скажи, пожалуйста,— рассмеялся Вилька,— какая прыть! Прямо-таки удивительно.
.Ротный оборвал Вильку:
— Отставить разговорчики.
Примерно за час до прорыва наш окоп заняли Брус и Сомов. Они установили трофейный пулемет. Вилька предложил им две связки гранат. Брус отказался:
— Свои есть. .
— Как знаете.
Кувалда скривил разбитую морду, окрысился:
— Чо пристал, как банный лист? Проваливайте отсюда, сопляки. Умереть спокойно не дадут.
Мы, однако, не ушли. Не было такого приказа — уходить. Мы оставили свой пулемет в запасном окопчике.
В вечернем небе вспыхивали тусклые звезды. То и дело кометами взвивались немецкие ракеты, изредка рушили тишину автоматные очереди. Вилька и Глеб сидели на дне окопчика, а я привалился возле «максима» — раненая рука ныла. Укачивал руку, как ребенка, но она не унималась.
— Не нравятся мне эти добровольцы,— сказал Глеб хмуро.
Вилька качнул головой:
— Брус — заячья душа. Злобный он, жестокий. Все трусы жестокие. Знал я одного типа по кличке Левка Фантик. По квартирам работал. Что ни ходка — мокрое дело. Боялись его все, даже урки. Зверь — не человек. Однажды, когда Фантик в Баку гастролировал,, ветре-, тил он меня на Большой Морской, пьяный в стельку.
Я, конечно, сдрейфил. Кто знает, что ему на ум придет. Еще пришьет за милую душу. От такого всего жди. А он ухватил за руку — идем, мол, кутить — и все тут. Что делать? Плетусь рядом с ним, как овечка. Вышли на набережную, а тут на нас — милиция. Я, как и полагается, ручки вверх — и никаких гвоздей. Ну а Фантик-одного ножом, другого... Еле взяли. На суде прокурор спрашивает: «Подсудимый, вам инкриминируется пять ограблений квартир, сопряженных с тягчайшим преступлением — убийством. И во время ареста вы тяжело ранили сотрудника милиции, а помогавшего ему прохожего, у которого, кстати говоря, четверо детей, лишили жизни. Чем можете объяснить вашу звериную, патологическую жестокость?»
Так знаете, что ответил ему Фантик? Стоит бледный, как снятое молоко, дрожит, как малярик.
«Трус я, гражданин прокурор. От этого все. Другие, которые покрепче, возьмут барахлишко, хозяев повяжут, и порядочек. А мне жутко: вдруг как опознают! Лучше уж им не жить. Трус я, гражданин прокурор».
Вилька умолк.
— Ты это к чему?—осторожно спросил Глеб.
— А к тому... Здорово мне Брус Левку Фантика напоминает. Я еще тогда Фантика вспомнил... когда вы мне про расстрел рассказывали и как Брус обвинительной речью закатывался. Я бы сам тех гадов как миленьких кокнул. Я таких ненавижу. А Брус... он их не ненавидит — он радуется, что это не его к стенке.
— Ну а про Кувалду что скажешь?— поинтересовался я.
— Одного поля ягода. В гражданке небось громче всех за Советскую власть глотку драл. Мне, ребята, один знакомый, образованнейший, между прочим, человек, гениальный совет дал: «Милый отрок, нет омерзительней человека, чем тот, который с пеной у рта доказывает, что он больше католик, чем сам папа римский».
Незаметно сгустились сиреневые сумерки. Потяжелели редкие облака. Вселенная закуталась в вуаль с блестящими бисеринками звезд. Стало прохладно и тихо. Немецкое боевое охранение изредка отбивало автоматную дробь.
Мы сидели, молчали. Каждый думал о своем. Мне хотелось сказать друзьям многое. Но я не решался. И я вздрогнул, услышав голос Глеба:
— Ребята, неужели это мы, а, ребята? Он словно подслушал мои мысли.
А Вильке все трын-трава. Так его и тянет почесать языком.
— Ты, Глеб,— говорит,— напомнил мне одного удивительного гражданина. Опоздал я однажды на футбол. Пришел на второй тайм, а на моем месте этот гражданин сидит. Его, значит, предупреждали, что место занято, а он знай свое: «Придет хозяин — уйду». Ну пришел я, молча ему билет показываю, а он мне интеллигентно так говорит: «Это вы пришли?»—«Ну,- конечно, я,— отвечаю,— кто ж еще, как не я». А он опять за свое: «А!.. А я думал, это не вы».
Чудак, не правда ли? Так и ты, Глеб: «Ребята, неужели это мы?»
— Эх, Вилька-Вилька,— с досадой сказал Глеб.-^ Бить тебя некому. Я же серьезно. Мы совсем другие. Не те, не прежние. Уж, на что я — в цирке вырос. У нас нравы суровые. Но если кто покалечится или разобьется, долго о нем говорят. А сейчас... Павка... Катя... А мы ни слова, все внутри держим. Помним, а не вспоминаем. Поумнели мы, что ли?
— Поумнеешь,— Вилька шмыгнул носом.— Дураками мы были, вот что. А сейчас мы не словам — поступкам верны. Слова — что... Дым. Взрослые мы стали.
Вилька оборвал себя на полуслове, прислушался —невдалеке от нас, там, где находится наш старый окопчик, раздался шуршащий шумок.
— Кто идет?!— окликнул Вилька. Шуршание прекратилось.
— Кто идет?!— повторил Вилька и на секунду посветил трофейным фонариком.
Светло-желтый лучик выхватил из тьмы фигуру Бруса, метнулся чуть в сторону — Кувалда. Оба лежали ветров на двадцать впереди своего окопчика.
— Т-ти-ише вы,— услышал я прерывающийся голос Бруса.— Чего шум подняли?
— А ну ползи назад!— Это уже Глеб вмешался.
— Чего пристали...
— Ползи, говорят,— стрелять будем.
Легкое замешательство, шепоток. Затем голос Бруса:
— Ладно, мы сейчас.
Вилька вновь посветил фонариком. Немного погодя шуршание послышалось совсем рядом, , меня обдало тяжелым запахом пота.
— Ну, вот мы,— произнес зло Брус.— Чего надо?
— Валили бы отсюда подобру-поздорову,— прогундосил Кувалда.— Чего встреваете? Сказано — мы будем прикрывать отход. Выполняйте приказ.
Вилька опять посветил фонариком, присвистнул:
— Ох, товарищ капитан, а у вас в петлицах шпал нету. К чему бы это?