Держал себя Брус отвратительно. Чуть что — он сует под нос человеку трофейный парабеллум, грозит трибуналом. Зато в бою это самый смирный человек на планете. По-моему, он ни разу еще не выстрелил из пистолета. А уж до чего он любит кланяться пулям и осколкам!
Вилька утверждает, что из Бруса вышел бы превосходный министр при дворе какого-нибудь восточного деспота. Чуть пулька свистнет — Брус поклон до земли, очередь шарахнет — Брус ниц падает.
Однажды Вилька здорово разыграл капитана. После очередного боя батальон наш, оторвавшись от фашистов, остановился в усадьбе МТС. Брус сидел на тракторном колесе и прикреплял к красноармейской гимнастерке капитанскую шпалу. Свою габардиновую, гимнастерку он умудрился разорвать в бою от ворота до края. За сук он, видите ли, зацепился! Другой бы на его месте зашил, а этот и не подумал. Хотя, если разобраться, повозиться с гимнастеркой ему пришлось больше, чем со старой: надо было подыскать подходящий размер, снять с бойца, заштопать дырочку на левом карманчике и простирнуть.
Но Брус со всем этим быстро управился.
Сначала у меня и в мыслях не было заподозрить капитана в дурных намерениях, хотя Глеб нам шептал, что ему очень не по душе капитанский маскарад. Но когда Брус велел одному бойцу побрить его наголо, тут уж и мне все это не понравилось.
Впрочем, коли судить беспристрастно, разве можно подозревать человека в чем-то нехорошем потому, что он не желает ходить с грубо зашитым пузом и разводить вшей в шевелюре. А эта пакость у нас уже появилась.
Я никогда раньше не видел это омерзительное насекомое, но как только обнаружил — сразу узнал. И перепугался. Было такое состояние, будто тебя публично опозорили.
Через день-другой мы уже не столь остро реагировали, когда эти твари давали о себе знать. Глеб даже находил, что их наличие приносит некоторую пользу—мы злее ненавидели фашистов. А Вилька придумал афоризм: «Фашист — это вошь в человечьем облике!»
И вот Брус сидит, совсем не похожий на себя, с розовой бугристой макушкой, и прилаживает к петлицам по шпале.
Вилька подмигнул нам, напыжился и вдруг издал тихий свист... затем все сильнее, сильнее... Свист теперь походил на визг, казалось, еще миг — и рванет мина.
Брус, как только услышал зловещий свист, швырнул гимнастерку и лягушкой распластался на земле. Но вместо взрыва грянул хохот.
Капитан не сразу понял, в чем дело. Некоторое время он продолжал лежать, потом осторожно приподнял голову, обвел бойцов тяжелым взглядом, в котором еще суматошился животный испуг.
— В-в... в чем дело?
Вильке бы сдержаться. Но куда там! Наш друг закусил удила; -
— Не разорвалась,— любезно пояснил он.— Должно быть, антифашисты набили ее песком.
Брус поднялся, отряхнув с себя пыль, и сделал вид, будто не понял, что его разыграли. Однако мелкая его душонка жаждала мщения.
— Так-с,— не удержался Брус,— так-с, возьмем это на карандашик.
У него была отвратительная привычка все и вся «брать на карандашик». Частенько при этом он вытаскивал блокнот и делал в нем таинственные пометки. И в таких случаях человеку, которого он «брал на карандашик», становилось муторно.
Вилькина шутка вылезла нам боком.
В той же усадьбе батальон, понесший новые потери, пришлось переформировать. Он стал двухротным плюс разведвзвод и медчасть, которой заправлял остроумец фельдшер. Катя была в батальоне на особом положении. Официально она считалась санинструктором, но ей никто и никогда ничего не приказывал, каждый старался ей услужить, лучший кусочек из скудного нашего довольствия предназначался Кате. Вилька ее прозвал «дочерью полка».
Так вот, как только батальон переформировался, мы очутились во второй роте, командиром которой комбат назначил Бруса.
Капитан начал с того, что сделал из нас пулеметный расчет. В нашем распоряжении оказался «максим» с разбитым прицелом и искореженным щитком и прорва коробок с лентами. Мы, пожалуй, даже обрадовались такому доверию. Но Брус охладил наш пыл.
— За утрату матчасти и заведомо неприцельный огонь...— он повертел перед нашими носами парабеллумом.— Поняли?
Вилька не выдержал:
— Товарищ капитан, а в уборную вы ходите тоже с пистолетом в руках?
Брус налился краской:
— За оскорбление командира предстанете перед судом военного трибунала, как только батальон выйдет из окружения.
— Есть — предстать перед судом военного трибунала, как только батальон выйдет из окружения,— Вилька браво откозырял.— Разрешите идти?
— Разрешаю,— вяло ответил Брус. По-моему, он впервые в жизни здорово напоролся.
Разведчики сообщили: в километре от МТС в небольшом селе расположилось до роты фашистских мотоциклистов.
Комбат собрал батальон.
— Товарищи бойцы, в километре от нас — около роты фашистов. Мы — регулярная часть Красной Армии, наш долг — громить врага, уничтожать его. Приказываю: сегодня в двадцать два ноль-ноль атаковать и уничтожить роту фашистских мотоциклистов. К селу подойти скрытно... Сигнал атаки — белая ракета. Вопросы есть?
Бойцы одобрительно зашумели, мол, какие там вопросы.
И вдруг — голос капитана Бруса:
— Разрешите высказать соображения? Комбат разрешил. Брус откашлялся.
—Я считаю,— произнес он глухо,— задача командования — вывести живую силу и технику из окружения. Поэтому полагаю, что ввязываться в бой самим не нужно. Кроме того, чем ближе батальон подходит к линии
фронта, тем гуще боевые порядки противника. Атакуя фашистов, мы тем самым обрекаем батальон на верную гибель...
Наступило молчание.
— Все?— спросил, наконец, комбат.
— У меня все... Впрочем, полагаю, что для успешного перехода через линию фронта прорываться следует мелкими группами.
— У кого еще есть вопросы? Комиссар откашлялся.
— Желаю сказать несколько слов,— комиссар одернул гимнастерку, подошел к командиру нашей роты и сказал, отчетливо выговаривая каждое слово:— Капитан Брус, вы — трус и негодяй!
— Что?!!
—- Трус и негодяй!
Честное слово, мне захотелось орать от восторга. Брус очумело моргал своими красивыми гадкими глазами. Сейчас он походил на короля, которому его подданные вдруг надавали пинков. Дрожащими руками Брус вытащил зловещую записную книжку.
Тут вмешался комбат:
— Старшина Милешин, примите командование второй ротой.
Записная книжка выпала из рук капитана Бруса.
— Комбат!— взвился вдруг Вилька.— Товарищ комиссар!.. Золотые вы мои!..
— Отставить разговоры!—осадил его Шагурин. Вилька блаженно улыбался.
Брус сейчас похож на змею, у которой вырвали ядовитые зубы. Возле него крутится Кувалда, и мы догадываемся, что он насплетничал капитану насчет Вильки, потому что Брус вдруг даже повеселел. Несколько раз он порывался что-то сказать комбату, но удержался от искушения. На нас он поглядывал искоса.
В сущности это был примитивный тип, и разгадать ход его мыслей не составляло никакого труда. Брусу не терпелось взять на карандашик и Глеба. Вскоре и Глеб очутился у него на заметке.
Сперва мы не поняли, о каком таком взаимном молчании толковал нам Кувалда, когда Вилька заметил его возле окна. Вскоре, однако, все разъяснилось. Этот верзила с масляными глазками все время вертелся возле Кати. Нас одолевало неистребимое желание изувечить его до полусмерти. Но мы сдерживались: Кувалда действовал осмотрительно.
Но на этот раз Кувалда не утерпел. Воспользовавшись тем, что мы были заняты чисткой «максима», он отправился к хатке, стоявшей на отшибе. В хатке находилась Катя. По счастью, Глеб собрался за водой для «максима». Путь его лежал мимо той самой хатки.
Что там произошло — никто толком не знал. Глеб в ответ на наши вопросы угрюмо молчал, а Катя тихо плакала.
Кувалду нашли в палисаднике избитого, без сознания, с проломленной переносицей.
Но в общем-то все было ясно. Никто, даже остроумец фельдшер, не помог Кувалде перевязать изувеченную морду.
Капитан Брус маялся, места себе не находил. Еще бы! Через час — атака.