Все-таки я не пойму, где вы собираетесь работать? — спросила мама.
— Марина — в НИИ «Проблемы Севера», генетиком в отделе Христины Даль, а я хочу написать серию картин о Забайкалье.
— Но это не оплачивается, насколько мне известно. Конечно, мы всегда согласны тебе помочь материально, но при твоей гордыне...
— Понимаю, мама, тебя беспокоит мой денежный заработок. Конечно, над этой серией я могу работать и два, и три года. Ни на чьем иждивении я жить не собираюсь. Могу работать художником в театре, учителем рисования, дизайнером.
В тот вечер мы еще не знали, что ректорат института добьется мне заказа на серию картин о Байкале.
Марина с тревогой смотрела на меня, ей очень хотелось сказать: «Подумаешь, в случае чего проживем на мою зарплату», но она не посмела. С детства я привык читать ее мысли по глазам как по книге.
— Андрей,— спросила Марина,— а где та запись на кассете — «Позывные Зурбагана»? Я давно ее не слушала.
— Она в секретере. Вот.
— Поставь, пожалуйста.
Я поставил кассету, включил магнитофон и сел возле мамы. Марина стояла у магнитофона, хрупкая, тоненькая, с огромными синими, необычайно светлыми глазами, как у ее матери и дяди.
Вот она эта потрясающая мелодия... Одна музыкальная фраза и так много вместила в себя: щемящую грусть, ликование радости, торжественность и торжество. Воистину Байкал Священный.
Мы долго молчали.
— О чем ты думаешь? — тихо спросила Марина.
— О своем родном отце... Пора упаковывать картины, утром отравлять на выставку.
Я положил их на письменный стол, взял одну из них, это была «Река Ыйдыга». Подошла мама. Нагнулась и прочла подпись в углу картины: А. Болдырев-Никольский. Она пристально посмотрела на меня и перевела взгляд на другие картины.
— Так! — произнесла она гневно,— значит, ты теперь Никольский. Взял его фамилию.
— Отцу это было бы приятно,— смущенно ответил я. Мама задохнулась от негодования, но больше ничего не сказала.
Мы с Мариной быстро упаковали холсты и вышли на балкон. Было прохладно. Я сбегал за маминой шалью и укутал Марину. Мы стояли обнявшись и смотрели на спокойную Москву-реку. На черной глади отражались звезды, изредка плыли какие-то баржи, катера.
По набережной с шуршанием пробегали автомобили. Шум города доносился все тише, ночью Москва затихала. Как я люблю Москву, мой родной город, горячо и преданно.
Но отчего же позывные Зурбагана звучат для меня так громко, так призывно, не давая покоя моей душе.
ПЛАНЕТА ХАРИС
(РОМАН)
![Избранное. Том 2 _3.jpg](https://litlife.club/books/269265/read/images/_3.jpg)
![Избранное. Том 2 _4.jpg](https://litlife.club/books/269265/read/images/_4.jpg)
Планета Харис
![Избранное. Том 2 _5.jpg](https://litlife.club/books/269265/read/images/_5.jpg)
1
Дорога, совсем безлюдная, желтела на солнце внизу косогора, повторяя все изгибы Волги, а затем скрывалась в тени дубовой рощицы. До Рождественского оставалось не более полутора километров.
Немного удивляясь себе — неужели уж так захотелось спать почти возле дома,— Рената подняла свой рюкзак, довольно тяжелый, перекинула потертые ремни через плечи и стала спускаться к дороге.
Все же она была озадачена тем, что совсем не помнила, когда это она взобралась на косогор поспать. И какой странный сон снился ей сейчас... какой-то туманный фиолетовый шар, чьи-то огромные выпуклые глаза, плотное облако, опутавшее ее, ощущение ужаса от чьих-то слабых, щекочущих прикосновений. Приснится же такое?! Начиталась Уэллса. Отец ждет от нее телеграмму, чтоб встретить на станции, а она уже здесь, раньше, чем предполагалось.
Рената ускорила шаги. Ей не терпелось попасть домой, увидеть отца, сельского учителя, которого она не видела с марта. Тогда она все же выбралась домой денька на три, чтоб испечь отцу на масленицу блинов, которые он очень любил.
Ренате было чем порадовать отца. Она блестяще выдержала выпускные экзамены в сельскохозяйственной академии, уже не Петровской, а Тимирязевской, и получила звание агронома.
Ее статью в «Трудах по прикладной ботанике» заметил сам Николай Иванович Вавилов и написал ей такое хорошее, доброе письмо, что у нее дух захватило.
Вавилов организовывал в Ленинграде Всесоюзный институт прикладной ботаники и новых культур — научный центр мирового масштаба. Под Ленинградом, на Кавказе, Кубани, в Воронеже ученым передаются опытные станции — тысячи десятин отличной земли, где можно развернуть селекционную, генетическую, интродукционную работу. И Вавилов предлагал ей, девчонке только что со студенческой скамьи, работать вместе с ним. И все только потому, что он нашел ее статью «столь серьезной, глубокой и эрудированной».
«Я долго не мог поверить, что такая статья написана студенткой,— писал он ей.— Если вы не растеряете своей веры в науку, в людей, в свое призвание, вы станете крупным ученым. Я верю в вас!»
А профессор Прянишников, любимой ученицей которого она была, оставлял ее при кафедре земледелия.
Однако Рената отказалась от всех блестящих предложений. Ее интересовало лишь одно: самое принципиальное переустройство русского земледелия на основах науки. И она хотела быть там, где развернется битва за науку земледелия,— в деревне... А раз в деревне, то в родном Рождественском. Скрепя сердце академик отпустил ее.
Рената шла по дороге и читала наизусть свое последнее стихотворение. Она писала стихи, и это была ее дорогая тайна.
И запахи Земли, и рои почек клейких,
И город, затопленный синевой...
Студенты с книжками... на парковой скамейке
Зубрят к экзаменам среди зеленых хвои.
Фиалки на углах, гудки такси блестящих.
Воркуют голуби под крышею крутой.
И гроздья пышные шаров летящих —
пунцовый,
желтый,
красный,
голубой.
И чей-то смех, игра детей на тротуаре,
И рокот самолета в небесах.
И сводки радио вслед за мажором арий.
И улиц караван плывет на парусах.
А там, где у реки, от пут освобожденной,
Ремонтных мастерских и труб ревущих строй,
Там в доках солнечных, в лесах нагроможденных
Теснятся корабли и словно рвутся в бой.
Апрель... и дни летят,
Как жаворонки к солнцу...
Дубовая роща встретила ее прохладой и тенью — рукотворная дубрава, созданная отцом и его учениками. Под ногами шуршали опавшие листья. Рената перестала декламировать и замедлила шаг. Потом и совсем остановилась в недоумении. Стало очень тихо, только где-то рядом невидимый ручеек журчал в ложбине. Но... здесь должен быть глубокий, заросший осинником, бурьяном и крапивой овраг. Оврага не было. А дубы почему-то были старые, чуть ли не столетние.
В марте, когда она приезжала на побывку домой, деревья стояли совсем тонкие. А теперь эти слабенькие дубки превратились в мощные дубы.
Что-то было не так... Озадаченная девушка провела рукой по серой шероховатой коре. Кора была теплая на ощупь, живая. Стройные мощные стволы, словно колонны, поднимались ввысь, густые раскидистые кроны заслоняли небо.
— Это не наши дубки,— в раздумье произнесла Рената и пошла, все ускоряя и ускоряя шаг.
Она вздохнула с облегчением, выйдя из заколдованной рощи. Опять пошли ржаные поля.
«Как пустынна дорога,— подумала Рената,— куда все подевались? Время жатвы, а никого нет в поле».
Рената обрадовалась, увидев на ржаном поле работающую машину,— она двигалась без помощи трактора. Самоходный комбайн? Не похоже. Красивая машина! Среди золотистой ржи она словно гигантская птица с одним крылом. Нет, на птицу она похожа лишь издалека. Солнце сверкало и искрилось на стекле и стали. И еще какой-то металл, матовый, зеленоватый. Или это не металл...