Анна повернулась к нему.
– Вы не понимаете, – горько сказала она. – На учениях или в бою вы всегда знаете, где свои, где чужие. А нам… – Девушка прикусила губу, словно пытаясь поймать нечаянно вылетевшее слово. – Служащим Тайной Магической Канцелярии приходится играть вслепую. И Тали, похоже, собирается ловить противника на живца.
– На живца? – переспросил штабс-ротмистр, от которого не укрылось коротенькое «нам».
– Да! – яростно подтвердила Анна. – И живцом собирается быть сам! А меня отсылает, чтобы не путалась под ногами! Как будто я совершенно ни на что не годна!
– Напротив, – возразил Кваснёв. – Если бы он считал, что вы ни на что не годитесь, то не доверил бы Вам защиту детей.
– Вы так думаете? – с надеждой в голосе спросила Анна.
– Я абсолютно в этом уверен! – ответил штабс-ротмистр, про себя подумав, что Задольский правильно делает, отсылая сестру. На войне не место женщинам, какими бы способными они ни были.
Лепесток 17
Павел Алексеевич сидел в кресле и с беспокойством смотрел на лежащую на столе купчую. Документ этот за небольшую мзду был составлен стряпчим Домоткановым, лишь в одном месте упомянувшим, что «имущество передаётся без обременения опекунством». Хотя юный Задольский и высказал недвусмысленное желание избавить от заботы об Арсении, Павлу Алексеевичу хотелось оставить себе опеку над мальчиком и его имуществом. Отдав мальчика Мадам, и оставив себе векселя на имя княгини Улитиной, Павел Алексеевич убил бы сразу двух зайцев, став одновременно и молодым, и богатым. А что ещё человеку нужно для счастья?
А посему он сделал всё возможное, чтобы у Задольского не выдалось и одной свободной минуты на чтение купчей.
Так что теперь всё зависело от Виталиона, который не потрудился даже прийти вовремя. Явившись же, молодой человек сухо кивнул суетливо поклонившемуся стряпчему и любезно улыбнулся Павлу Алексеевичу. Но на лице мальчишки, скрытого иллюзией, не промелькнуло даже тени улыбки. Он смотрел на Павла Алексеевича взглядом хищника, оценивающего добычу.
– Виталион, дорогой мой, – тоном доброго дядюшки укорил Павел Алексеевич, умевший скрывать свои эмоции без всякого генератора иллюзий. – Вы заставляете себя ждать.
– Покорнейше прошу прощения, Павел Алексеевич, – откликнулся юноша, весь вид которого показывал, что он нисколько не сожалеет об опоздании. – Задержался у Василия Матвеевича.
– У господина городничего? – почти испуганно переспросил Домотканов, и его без того сутулая фигура изогнулась ещё сильнее в порыве подобострастия.
– У господина городничего, – пожал плечами Задольский, словно не было ничего необычного в утреннем визите к городничему, не утруждавшему себя обычно ранними подъёмами. И продолжил с нарочитой любезностью: – Как поживаете, любезнейший Павел Алексеевич? Как Арсений?
Павел Алексеевич был готов к последнему вопросу. И, сохраняя добродушную улыбку, ответил:
– Прекрасно, голубчик, прекрасно. Юный Вотнов под руководством своего гувернёра собирает вещи и готовится к переезду.
– Чудесно, – вежливо улыбнулся иллюзорный Задольский, скрывая ехидную усмешку оригинала. – Могу я рассчитывать, что он будет готов покинуть усадьбу к завтрашнему утру?
– Безусловно, – подтвердил Павел Алексеевич, ещё накануне решивший не признаваться в том, что Арсений уже покинул усадьбу. Если Виталион подпишет купчую без исправлений, то поиски Арсения станут проблемами Мадам, если же нет, то искать мальчишку придётся самому Задольскому. – Но это всё частности. Отчего бы нам не приступить к главному – к подписанию купчей.
– Приступим, Павел Алексеевич, обязательно приступим, – чуть передразнивая собеседника, ответил Виталион. – Но в купчую вкралась небольшая ошибочка. Как только исправим её, так и подпишем.
– Ошибочка? – удивление в голосе Павла Алексеевича прозвучало вполне искренне. – Пётр Феоктистович, как можно?
– Помилуйте, господин Задольский, – возопил возмущённо стряпчий, которому был адресован укор, – как можно!
– То есть вы хотите сказать, – вкрадчиво спросил Виталион, – что намеренно включили в купчую оговорку об отсутствии обременения опекунством?
– Разумеется, господин Задольский, – подтвердил Домотканов. – Разве может особа женского пола, коей без сомнения является Её Сиятельство, стать опекуном особы мужского полу?
Павел Алексеевич мысленно зааплодировал стряпчему, но радость его оказалась преждевременной.
– Являясь особой женского пола, Её сиятельство может перепоручить юного Вотнова опеке одного из родственников мужского пола, – парировал Задольский. – Например, мне.
– Но захочет ли она это сделать, – с сомнением спросил Павел Алексеевич, – узнав о вашем визите к мадам Каро?
Он надеялся, что Виталион испугается или смутится, но иллюзорный красавец даже бровью не повёл, а веснушчатый мальчишка расхохотался.
– Думаю, – ответил Задольский, – что куда больше её, а также господина Великого Инуктора заинтересует информация о том, что в Версаново происходят несанкционированные магические возмущения. Господин городничий настоятельно просил меня не упоминать о маленьком недоразумении, произошедшем вчера. Но вы ведь понимаете…
Не понять Задольского было сложно. Стряпчий заметно съёжился при одной о мысли о том, что сделает господин городничий, когда до него дойдёт слух о том, по чьей вине Задольский пренебрёг настоятельной просьбой. И тотчас кликнул письмоводителя, чтобы перебелить купчую.
Домой Павел Алексеевич вернулся в настроении прескверном. Разбранил отворившего ему дверь Агафона, чуть не прибил было попавшегося под руку Никанора. Но, сменив фрак на халат, и выпив рюмочку рябиновой настойки, которую поспешил поднести хитрый камердинер, Павел Алексеевич успокоился. В самом деле, нет ничего страшного в том, что подписание купчей отложилось на день. Наоборот. Если Мадам собирается нанести нынче вечером визит Задольскому, то неизвестно, будет ли кому подписывать завтра купчую от имени княгини. А если так, то сделка отложится на неопределённый срок. И кто знает, не будет ли более сговорчивым новый представитель Улитиной?
Придя к такому выводу, Павел Алексеевич кликнул Никанора, предусмотрительно убравшегося с глаз хозяина.
– Что изволите, батюшка-барин, – почтительно спросил камердинер, немедленно возникший перед хозяином.
– Вот что, голубчик, – приказал хозяин. – Ступай-ка к своей Марьюшке или как её там…
– Это к той, что кухарит у Скворцовых? – ухмыльнулся Никанор. – Так та Ульяшка.
– Да хоть Глашка, – фыркнул Павел Алексеевич. – К вечеру доложишь о Задольском. И смотри мне, не балуй…
– Помилуйте, барин, – снова ухмыльнулся Никанор. – Разве ж я когда балую?
Вопрос был чисто риторическим. И камердинер, и его хозяин прекрасно знали, что ни кухарки, ни горничные не могли устоять перед весёлой наглостью Никанора. Не устояла и дородная красавица Ульяна, хозяйствовавшая на кухне, из окон которой просматривалась улица перед домом княгини. Словоохотливость означенной девицы не уступала её любопытству, а потому Никанор, не прилагая особых усилий, мог за десять минут узнать о Задольском и его спутниках всё, что Ульяна успевала высмотреть за день.
Кое-что Никанор успел увидеть сам и, вернувшись затемно, доложил о лихорадочной активности, которую развил Задольский. За вечер тот, по крайней мере, трижды выезжал из ворот, и в последний раз вернулся со взводом улан.
Вскоре после этого из ворот выехал карета с сестрой Задольского, сопровождаемая уланами. Рядом с каретой ехал штабс-ротмистр Кваснёв.
– Никак лису доверили охранять цыплёнка? – усмехнулся Павел Алексеевич.
– Так цыплёнок же и доверил, – в тон ему ответил камердинер.
Однако Мадам, которой Павел Алексеевич доложил всё, что узнал, отнеслась к отъезду Анны куда серьёзней.
– Зашевелился, змеёныш! – почти прошипела она, заставив Павла Алексеевича подумать, что змеиная маска подошла бы самой Мадам куда больше птичьей. – Почуял!