Абу-Бекр Закария Рази из Хорасана не болел в детстве оспой. Глаза у него были зоркими. Зорче, чем у многих. Он принадлежал к школе табиан - натуралистов, объясняющих все явления естественным путем, без вмешательства бога.
«Я тоже к ней отношусь», - подумал довольный Омар.
Закария Рази написал сто восемьдесят пять серьезных работ, средь которых знаменитый медицинский трактат «Книга объемлющая», «Естественные законы в философии», «Рассуждение о материи», «Рассуждение о времени и пространстве», «О душе и мире».
Из его трудов встает исполин научной мысли, незаслуженно забытый.
Как великий мыслитель и естествоиспытатель, он, конечно, выступал против религиозных басен о создании мира. «Поскольку сотворение невозможно, - утверждал Рази, - постольку необходимо, чтобы материя была изначальной».
Он отрицает коран:
«Религия и религиозные секты, будучи основной причиной войн, выступают против философии и науки. Религиозные книги, называемые священными, лишены содержания и потому не заслуживают никакого внимания. Произведения же древних мыслителей, таких, как Платон, Аристотель, Эвклид и Гиппократ, принесли человечеству гораздо больше пользы, чем все религиозные писания».
Понятно, почему богословы прониклись к нему дикой враждой. Однажды они напали на Рази и зверски избили его. После чего, в расцвете творческих сил, он навсегда утратил зрение. Знают, сволочи, куда бить. По голове, чтоб не думал, и по глазам, чтоб не читал и не писал...
Он очнулся от раздумий у своей калитки. Омару нужен стеклянный шар. Астроном и математик Абу-Джафар аль-Хазен, тоже хорасанец, земляк Омара Хайяма, живший несколько позже Рази, установил, что сегмент стеклянного шара способен увеличивать предметы и приближать их к глазам.
Но где его возьмешь, простой стеклянный шар? В Нишапуре чего только нет. Найдешь любой драгоценный камень. Есть ювелиры, гранильщики, шлифовальщики. О стеклоделах что-то не слыхать. Но если спросить на большом базаре, обойти караван-сараи, может, и отыщется мастер-стекловар.
Желательно - чужак, иноземец, которому дела нет до наших треволнений. А то свой, правоверный, начнет донимать: «Зачем тебе стеклянный шар? Что ты хочешь с ним делать. Не задумал ли ты чего худого? Нет ли в этом греха?»
Абу-Джафар, наивный человек, обрадованный своим удивительным открытием, побежал похвалиться им к кому-то кажется, к соседу. Сосед, взглянув сквозь выпуклое стекло на крошку-букашку, увидел рогатое глазастое чудовище с мохнатой пастью - и завопил от страха. И, конечно же, тут же, обливаясь потом и слезами, кинулся доносить на «колдуна». Аль-Хазена схватили. Стекло проверили - и тоже испугались. И «за связь с нечистой силой» приговорили ученого к смерти.
Бедняге пришлось прикинуться сумасшедшим, чтобы избежать лютой казни...
В этом мире глупцов, подлецов, торгашей
Уши, мудрый, заткни, рот покрепче зашей,
Веки плотно зажмурь, - хоть немного подумай
О сохранности глаз, языка и ушей.
- Ох! О Яхве. Зачем ты пришел, почтенный? Садись. Почему ты беспокоишь меня в субботу, которую я, как и положено, провожу в смиренных молитвах? Доломит тебе в шихту! И кварцевый песок...
Начало хорошее! Значит, будет дело. Лавка похожа на старый чулан, куда как попало напихали всякий хлам. Тяжелый дух. На шатком столике, в немытом блюде - огрызок соленой рыбы.
Стекловар почесал под скуфьей лохматую голову, плеснул, кряхтя, из стеклянной бутыли в немыслимо грязную чашку ячменной водки, хлебнул, закусил чесноком.
- Этим я отбиваю водочный запах, - мигнул он Омару.
- Лучше б ты отбивал водкой запах чеснока, - поморщился Омар, на сей раз принарядившийся, как знатный горожанин. - Водка все-таки напиток благородный...
- Что я и делаю! - вскричал со смехом нелепый старик. - Остроумно. - Он повалился на жесткое ложе, покрытое вонючей ветошью, и жизнерадостно задрыгал тощими ногами. Затем сел на край тахты, запахнул драный халат - и вполне осмысленно взглянул Омару в глаза рыжими, чем-то знакомыми глазами. Когда-то он, видно, был весь рыжеват, но теперь его волосы и борода из медных превратились в грязно-серо-бурые. - Стеклянный шар? Я этим давно не занимаюсь. Господа предпочитают алмазы, топазы и хризопразы. А стекло - вещь хрупкая.
- Но полезная. Займись.
- Поташ тебе в шихту! И борная кислота. Пятнадцать динаров.
- Делай.
- Простой стеклянный шар? Хочешь, я добавлю железа, он будет синий, меди, - он будет зеленый. Повесишь на шею - все ахнут.
- Нет, нужен бесцветный, спокойный, без пузырьков, как вода в неподвижной посуде. - «Ничего тут не выйдет, - подумал Омар с тоской. - Все утро искал... О боже! Что ты делаешь с нами?» - Дай-ка и мне глотнуть, - мрачно сказал поэт стекловару. - Выпьем за стеклянный шар - и заодно за шар земной.
- Выпьем! Не брезгуешь? Значит, ты свой. Но разве земля - вроде шара? Черт с ней. Омар Хайям! Слыхал о таком? - стекловар прищурил хитрый глаз. - Он говорит:
Коль ты мне друг, оставь словесную игру
И поскорей вина налей! Когда ж умру -
Из праха моего слепив кирпич, снеси
В кабак и там заткни в стене дыру.
Доломит тебе в шихту! И сода. Где-то редька у меня была...
- Брось! Ладонью занюхаю. - «Хорошо, он не знает меня в лицо».
Хмельной старик, расшвыряв ногой пустые горшки и мешки, со скрипом открыл дверь в мастерскую, со стуком распахнул ставни на узком окне. К удивлению поэта, здесь, по сравнению с лавкой, был полный порядок. Печь и пузатый горшок на ней. На полке, в ряд, сосуды с чем-то. В углу, ладной стопкой, дрова. В другом - объемистый ящик. Лишь лохмотья серой пыльной паутины в верхних углах да сеть из нее в закопченной холодной топке подтверждали, что в мастерской давно никто не работал.
- Чем же ты занимаешься, если не варишь стекло?
- А, чем попало! Растираю осколки стекла в порошок, продаю как средство против мышей. «Как его применять?»- задают мне вопрос покупатели. «Очень просто! Поймайте мышь, насыпьте ей в пасть. Вмиг околеет». Ха-ха! Берут... - Он, кряхтя, снял с ящика крышку. - Ох! О Яхве. Грешен я, грешен. Нельзя мне, еврею, в субботу огонь разжигать. Нельзя ничего варить. Я должен молиться. - И, копаясь в ящике, он загнусавил на заунывный мотив иудейского псалма одно из четверостиший Омара: «Моей руке держа-ать кувшин вина отра-ада; священных свитков ей касаться и не на-адо». - Он вынул из ящика горшок с толченым бесцветным стеклом, похожим на чешуйки слюды в речном песке. - «Я - от вина промо-ок; не мне, ханжа сухо-ой, не мне, а вот тебе опасно пла-амя ада...» Мы ничего не выбрасываем. Пускаем в ход все остатки, осколки, ошметки. Когда в этом есть нужда. Варить стекло из песка - дело другое. А ты, я вижу, спешишь. Какого размера нужен шар?
Омар прикинул в уме, сказал примерно:
- Ну, величиной с мой кулак.
- Этого хватит. Отличный шар тебе отолью. - Мастер высыпал сырье в горшок. - Из шамота, - стукнул костяшкой среднего пальца старик по горшку. - Огнеупорный! Знаешь что, досточтимый, - сказал он скучающе. - Стекло варить - дело нудное. Сперва я должен разжечь огонь. Затем разыскать где-то в ящике подходящую форму. Сначала стекло раскалится, позже оно размягчится, станет вязким, тягучим, и уж после всего - жидким, как топленое масло. Его нужно будет вылить в форму и ждать, когда остынет. Ждать! И ждать. А водка кончилась. Взял бы ты, дорогой, ту бутыль, сходил к хозяину, а? К владельцу караван-сарая. О Яхве! Он ею торгует. Тайком. Шепни ему: мол, для Давида. Сходи! Прошу.
И друг детства Давид, сын Мизрохов, взглянул Омару в глаза чистыми и честными, прежними глазами.
- Давид? - вскричал Омар.
Господи, сколько же лет прошло с тех пор, как они расстались? Тридцать пять, тридцать шесть?..
- Да, если помнишь, любезный друг. Он самый. Я переехал сюда, когда ты был уже в Исфахане. Видишь, что из меня получилось. Что получилось, сам видишь, а почему - не спрашивай.