А ведь он, бывало, приносил ребятам с базара сласти и раздавал у ворот, где они шумно его встречали. Денежную мелочь им дарил. Сласти они, набежав гурьбой, жадно хватали и ели. Во рту же, за щекой, прятали и медные монеты...
Омар, сокрушаясь, обошел соседей. Один смущенно развел руками: что с ними поделаешь, дети есть дети. Сказано: ребенок - выше падишаха, все боятся падишаха, он - не боится. Другой туманно усмехнулся. Третий нагло расхохотался в глаза.
Поэт, чуть не в слезах, прибрал цветник, стараясь спасти что можно. Но стервецы продолжали его допекать. В отсутствие хозяина лезли во двор - и учиняли очередной погром. Зачем?
Поговорить надо с ними. Может, дети поймут, если не понимают взрослые. Однажды, заперев калитку, он украдкой вернулся через понижение в садовой ограде - и застал их на месте преступления.
- Не бойтесь! - печально крикнул Омар, когда они все, как обезьянки, застигнутые бенгальским земледельцем на поле сорго, с визгом кинулись прочь. - Я вас не трону. - Он успел поймать за ногу их заводилу на гребне ограды. - Не хнычь. Ступайте все ко мне.
Они подобрались к нему осторожно, недоверчиво, как цыплята - к ногам человека, рассыпающего для них зерно. Доброта, знаете ли, вещь непонятная. Она пугает: а вдруг подвох? Но страх пересилила надежда: может, сласти будет опять раздавать!
Поэт - со всей любовью, лаской и болью, на какую он был способен:
- Разве можно деревья портить? Если дерево ранить, оно долго чахнет, хворает. Значит, оно живое. А эти саженцы, - он с горечью кивнул на обломанные черенки, - все равно как дети... - Омар слегка дернул мальчишку за ухо. «Ай!» - Больно? Им тоже больно. И деревцам, и цветам. Растения надо беречь. От них - свежий воздух, прохлада. Радость. Здоровье.
Они глядели на него, разинув рот. Дерево - живое? Да, не зря говорили родители, что он, хоть и поэт, но пропащий.
- Понимаете?
Нет. Они не понимали. Ишак, баран, козел понимают: если ограда, значит, туда нельзя. И не лезут. Этот - лезет. И гадит. Ему можно.
Вот если дадут по шее, тогда понятно: пакостить продолжай, но не попадайся, а то еще крепче влетит.
Замечено: дети умные, с воображением, всегда находят себе хорошее занятие по душе, развлекают сами себя. Хотя бы мечтают о чем-то необыкновенном. Живут в сказочном мире, придуманном ими самими, и никому от них нет помех.
Глупый ребенок нуждается в ежеминутной опеке. За ним надо следить на каждом шагу, держать за ворот, забавлять. Оставшись один, он оказывается в глухой пустоте и начинает, от пустоты, все ломать и сокрушать. Чуть шевельнется в траве, в кустах жалкое живое существо, он сладострастно хватается за камень, налетает, потный, с яростным желанием - убить.
Богатырем - пехлеваном - у них считается тот, кто может съесть больше всех. Это дети своекорыстных обывателей, никогда, за всю жизнь, не посадивших ни одного дерева, а если и посадивших, то лишь для того, чтобы продавать с него плоды. Продавать! И деньги копить. До всего прочего им дела нет.
Омар, как в детстве, радовался дождю, снегу, солнцу, ветру и поражался, почему другие равнодушны к тому, что у них уже есть. На каждом шагу поминают небо, но никогда не вскинут к нему глаз удивленных, а если и вскинут, то безразлично скользнут по яркой его синеве, по облакам пушистым или звездам, ясно сверкающим.
Их глаза прикованы к жирной кормушке. Выходит, жить лучше - еще вовсе не значит быть лучше. Сытых много, умных мало. И просто - добрых и честных.
Дети все же оставили двор в покое.
«Слава аллаху! - возликовал Омар. - Разговор не прошел для них даром».
Однако поэт ошибся. На другой же день он услыхал за калиткой дикий грохот, звон и скрежет. Будто заезжий медник прямо у его ворот раскинул свою мастерскую.
Он увидел сквозь щель: те же ребята, хитро перемигиваясь, колотят железками в медные тазы и лохани. Вот чем надумали они теперь ему досаждать. Ведь он - философ, писатель, ему нужна тишина, чтобы думать! Получай же, безбожник. Попробуй сказать, что медный таз - тоже существо живое и ему больно.
Нет, конечно. Медному тазу все равно. И медному лбу. Но живому человеку... Омар тихонько, чтобы их не спугнуть, растворил калитку - и только хотел произнести свой неизменный вопрос: «Зачем?» - как их будто ветром сдуло. Через минуту они загремели с другой стороны двора. А родители - словно оглохли. Неужели им не мешает этот адский грохот? Не мешает, похоже. Злобна глухота душевная, ее и громом небесным не пробьешь.
Звон в ушах. Сердце стучит, кровь густо приливает к мозгу. Глаза лезут на лоб. Голова болит и кружится. Даже в печени боль. Утомление. Он стал надолго уходить из дому. Но стоит вернуться... на базаре, в кузнечном ряду, не бывает такого оглушительного шума. Каждый день. В любой час. С утра до вечера. Ей-богу, этот мир безумен! Собаку, что ли, завести - и напустить на них? Нет, нельзя - изорвет. И ты же будешь виноват. Это только так говорится: собачье терпение. Куда собаке до человека... Ну, погодите! Не на того напали. Уж если я загремлю, то загремлю. Век будете помнить.
...На базаре уже который день выступал узкоглазый фокусник с косицей, в широком кафтане с разрезами внизу, по бокам. Прятал яйца за пазуху - и вынимал их изо рта. Вытягивал оттуда же бесконечные цветные ленты. Превращал веер в курицу. И все такое.
Омар пригласил китайца в харчевню «Увы мне», угостил ячменной водкой и кашгарской лапшой.
- Бумаги много надо, - бесстрастно молвил гость, послушав Омара.
- Купим сейчас.
- Хорошо. Все остальное у меня есть.
Едва они, придя домой, приступили к делу, мучители опять принялись за свое:
- Динь-динь, бом-бом, там-там!
- Там-там, бом-бом, динь-динь!
- Там-бом, динь-там, динь-бом!
Омара уже трясло от них. Хотелось выйти, схватить башибузука, вскрыть ему череп и посмотреть, что же у него в коробке: человеческий мозг или жгут медной проволоки?
Но фокусник и бровью не повел. Видно, много всякого шума ему довелось услыхать за жизнь. Вот уж поистине - восточный человек. Из всех восточных самый восточный. Его голое плоское лицо, по которому трудно судить о возрасте, выражало полную невозмутимость.
Он только и сказал тонким бесчувственным голосом.
- Терпеть надо.
И продолжал свою неторопливую, обстоятельную работу: расщеплял ножом бамбуковую палку на тонкие лучины, резал, красил, клеил бумагу. Связывал широкие ленты. Начинял тонкие трубки из бамбука зернистым черным зельем.
Лишь кончики пальцев у него дрожали.
Дети на какое-то время угомонились: либо сами устали от грохота, что весьма сомнительно, либо их позвали обедать. Чтобы они, бедненькие, набрались сил для своего богоугодного занятия. Как бы там ни было, наступило затишье.
Китаец присел в холодке на корточки, заправил опием курительную трубку. Сделал затяжку, другую, третью. Блаженно закрыл глаза. Раскрыл их, чуть повеселевший, сочувственно кивнул Омару:
- Ничего! Терпеть надо.
Свет? Явится тьма, не замешкав.
Грусть? Будет радость, поверь.
Зло и добро вперемежку
Все в ту же стучатся дверь.
Он, безмятежный, сделал новую затяжку.
- Это сказал Цзя И в своей «Оде к сове». Был у нас такой поэт. Мечтал принести пользу народу. И умер, оклеветанный, гонимый...
Утро. Ветерок, упругий, ровный, тянет со стороны сада. Заметив легкий дым, скользящий над воротами ненавистного двора (значит, хозяин еще не ушел), озорники сбежались в условленном месте, злорадно предвкушая отменную забаву.
Предводителем у них - Сабир, сын человека, купившего палаточную мастерскую. Видно, дела у них шли плохо, и они вообразили, что их обманули, подсунув малодоходное заведение, - и этот человек терпеть не мог Омара. Олух! Не кисть рисует - рука. Не мастерская шьет палатку, а мастер. Мастерская - всего лишь дворик, стены да крыша. Омар с недоумением наблюдал за его сыном сквозь щель в калитке.