Доволен и Курбан. Обошлось. Ничего не случилось. Пусть едет визирь. А с этими двумя паршивцами, «пауком» и «шмелем», Курбан, сын Хусейна, как-нибудь управится сам...
Визирь спустился к коновязи, где слуги уже приготовили лошадь в роскошной попоне.
Между коновязью и почтительно замершей толпой открылось свободное пространство, и Курбан, скорей бессознательно, чем с умыслом, прикинул расстояние от себя до Низама аль-Мулька.
И тут он почувствовал на себе чью-то улыбку. Экдес? Она почему-то тоже здесь, в толпе. Но она не улыбается. Экдес глядит на Курбана огромными от ужаса глазами. Они у нее от природы разные - серый и карий, и от этого ужас в них - немыслимо дикий. Неужели, подумал Курбан, у него от хашиша так страшно изменилось лицо?
Нет, не Экдес. Ему улыбался... четвертый. Маленький тощий человечек с морщинистым желтым лицом. Но жилистый, крепкий. И всегда веселый. «Озорной Клоп». Тот самый, который всего несколько дней назад собирал его в путь. И, благодушно посмеиваясь, рассказывал, как он попал к хашишинам:
- Меня, знаешь, с детства держали в страхе. Хотя я и был не озорнее других, разве что малость нетерпеливее. Отец запугивал плетью, мать проклятьем, учитель тростью. Я вырос, стал землю пахать - кто только мне и чем не угрожал! Староста - стражником, стражник - темницей. Священник - адом, небо - неурочным градом. Помещик - что землю отнимет, эмир - голову снимет. Женился - жена взялась стращать: то она утопится, то она отравится. То пойдет к судье - кадию. То убежит к своей матушке. Живого места во мне не осталось! Внутри все почернело от яда, как у рыбы-маринки. Нельзя человека то и дело пугать. Однажды, со страху, я зарезал жену, перебил половину селения и укрылся в секте. На рай, загробное воздаяние мне наплевать Я мститель. Отчаянный. Самому повелителю нашему шею могу свернуть, если обидит. Теперь я уже никого не боюсь. Сам навожу ужас на всех. Убиваю и буду убивать, кто встанет поперек дороги. Отцов, матерей, учителей. Старост, священнослужителей и прочих. Я ненавижу всех! И буду их убивать, пока живой...
Улыбаясь веселой, чуть хитрой улыбкой, он держит руку за пазухой. Курбан понимает, что это значит. Теперь - все. Все кончено.
Визирь уже сунул ногу в стремя.
Курбан отрешенно взглянул на тихую Экдес. Жалко улыбнулся ей мертвыми губами. Яростный Шмель, отираясь позади, кого-то двинул плечом, кого-то прижал, оттолкнул и расчистил Курбану место развернуться.
- Ну?
Курбан поудобнее перехватил рукоять тесла, для уверенности встряхнул им, с удовольствием ощущая привычную тяжесть. Во имя аллаха милостивого, милосердного! Скорпион, широко развернув плечо, замахнулся... и, уже сам не зная, что делает, крикнул, прежде чем метнуть свое смертоносное орудие:
- Визирь, берегись!
…Удар пришелся не по голове, а по левому плечу, так как визирь, подхлестнутый внезапным окриком, резко распрямился в стремени. С такой силой был нанесен удар, что лезвие тесла разрубило железную кольчугу, надетую под бархатную шубу.
Зато нож Яростного Шмеля вошел Курбану в спину точно между лопатками. Второму тут же скрутили руки, но он держал на сей случай во рту некий синий шарик, который и проглотил, раскусив, во славу Хасана Сабаха. Озорной Клоп, переставший улыбаться, сделал быстрый знак Влюбленному Пауку: «Ни звука! Оставайся на месте».
Визиря, облившегося кровью, унесли в шатер.
Курбан, точно пьяный слепец, качаясь и беспомощно ощупывая пустоту перед собою, медленно побрел сквозь расступившуюся толпу. Его никто не трогал. Зачем? Он брел, шатаясь, захлебываясь кровью и сплевывая ее, к вершине бугра. Поближе к небу. К раю.
Он бросил Экдес, земную женщину. Он обманул Экдес, не оставшись с нею. А мог бы! Стоило только открыться визирю. Э! А Хасан Сабах? Поздно теперь о чем-то жалеть. Раз уж ты обречен, то обречен. Он сделал свое дело. У него в запасе - рай. Сейчас... сей миг он вознесется в голубую, сверкающую долину с золотыми деревьями. Сейчас...
Холодно. Жутко. Где же рай? Где райские девы с их горячими объятиями? Красная муть в глазах. Он рухнул, споткнувшись, на камень, что обтесал в первый день. Нет рая. Нет гурий. Только боль, дурнота. Смерть. Кровь обрызгала белый камень.
Экдес, присев подле трупа, пугливо оглянулась на безмолвную толпу и, как бы желая загладить вину Курбана, запачкавшего такой красивый белый камень, стянула с головы чадру и принялась вытирать ею кровь. Но только еще больше размазала ее.
- Такого мастера... такого мастера загубили... - Омар, сцепив руки, заломил их над ними, над Курбаном с Экдес, ударил себя по склоненной голове. - О боже! Где я живу, с кем живу - и зачем?
Омару уже 27.
Пифагора сожгли на костре за неверие 1575, Абдаллаха аль-Мукафу - 316 лет назад.
Джордано Бруно сожгут в Риме через 525 лет. Знаменитый поэт Хагани просидит в тюрьме 14 лет;
Роджер Бэкон - 14;
Томазо Кампанелла - 27.
Узбекский поэт Турды умрет в нищете и одиночестве через 625.
В Аламуте как будто все по-старому. Юнцы угрюмо тешут камень. Сонно чешут живот и спину, скучая в эмпиреях без дела, нечесаные и немытые, с пахучими ртами, райские девы. Но это лишь как будто.
- Как это так? - Взбешенный Сабах схватил за тонкую шейку кальян, из которого перед тем глотнул изрядный клуб приторного дыма. Казалось: кальян сейчас упадет, искореженный, скрученный в жгут. Но в своей-то руке у Сабаха - жалкая слабость. - Плохо! Не можем всецело овладеть их душами. Десять лет натаскивали стервеца, и всего за каких-то несколько дней он вдруг пошатнулся в единственно истинной вере?
- Кто знал, что он с червоточиной? - пожал изрубленными плечами Змей Благочестия.
- В них всех сидит от рождения проклятый мужицкий дух. Травить! Глушить! С первых дней приучать к хашишу.
- Тогда и вовсе не будет проку.
- Э! Раз в жизни смогут нанести удар. На что они больше нужны?
- Но...
- Но к женщинам - еще строже не допускать. Жирно кормить. Чтоб бесновались, как скоты в течку. Сатанели, мечтая о райских девах. Чтоб у них не заводилось мыслей, опасных для нас. Нам не нужны задумчивые. Учти это, когда будешь готовить к делу новых людей.
- Учту. Но у нас в запасе - Влюбленный Паук. Визирь, по всему видать, не умрет. Повторим попытку?
- Зачем? Предупреждение сделано. Будем теперь пожинать плоды. Мы потеряли двоих, - я за них с Меликшаха два каравана золота взыщу. Бедный Яростный Шмель! Он-то зачем раскрыл себя?
- Озорной Клоп говорит: Скорпион был настолько ослаблен, что не убей его Шмель, юнец бы не выдержал пыток и выдал султану все наши тайны.
- Хвала Яростному! Он до конца остался мне верен. Дай бог ему и впрямь проснуться в раю.
- Есть еще Сухой Чертополох с его распрекрасной дочерью...
- Молчи о них! Забудь!
- Забыл.
- Звездочет?
- Неподкупен. Он - блаженный.
- Все равно оплетем.
- А этот, который... бей Рысбек. С ним что делать?
- Он здесь не нужен.
- Ест и спит, спит и ест. Женщин ему поставляй. «Райские девы» плачут от него. Прогнать? С ним уйдут его люди.
- Его люди - нужны. Хорошие добытчики скота.
- Как же их отделить? Не может человек умереть в гостях у Хасана Сабаха! Мусульмане ездить к нам перестанут.
- В гостях не может. Но может, выбравшись с горсткой самых верных людей на прогулку, попасть в засаду к султановой шайке.
- На прогулку?! Хе. Его с боку на бок еле перевернешь.
- Пусть присмотрит себе в икту одно из окрестных селений.
- О! Тут он сразу встанет. Но султанова шайка... откуда ей знать, когда и где он проедет?
- Разве нет у султана в наших краях... доброжелателей?
- Найдутся, пожалуй.
- Должны найтись.
Через десять дней бей Рысбек, катавшийся в легкой повозке, попал в засаду и был убит в короткой стычке. Его тяжелую голову увезли в Исфахан. Так Рысбек, недовольный всеми на свете, получил в бессрочную икту не какую-то захудалую мастерскую, а весь рай небесный с его вечностью, обильной едой, чистой водой, золотыми деревьями и нагими гуриями в придачу.