Мне пришлось оторваться от этого письма и, прежде чем сесть за него снова, я погрузился в «Холодный дом», который покамест превосходен. Вместо Джейн О. возьму Стивенсона.
Надеюсь, ты обрел свой добрый старый голос (хочется услышать его вновь; мы пробудем здесь до конца мая, а потом, может быть, съездим на неделю-другую в Бостон — тамошний зубной врач должен вырвать мне оставшиеся зубы). Наши планы на лето туманны. Возможно, в конце июня мы отправимся на запад. Когда у Генри церемония по случаю окончания школы? Вы собираетесь приехать до нее или после?
Очень благодарен тебе за «Furioso» (хорошо, однако, не всё стихотворение: рифма-собака ведет поэта-слепца), за книгу рассказов (мне понравился «Галахад»,{223} но что именно se passa entre eux[178] в сексуальной сцене, я понял не вполне) и за пьесу. Диалог в ней — высший класс, есть и несколько очень забавных мест (мне понравились Петриты). В метаморфозах Садовника есть что-то «сириническое»{224} [От Сирин. — А. Л.].
Елене и тебе мы с Верой шлем поклон.
В.
[На полях рукой Веры Набоковой]
А теперь прочту пьесу я. Пока же огромное спасибо за милое dédicace.[179]
Уэллфлит, Кейп-Код
Массачусетс
9 мая 1950
Дорогой Володя.
(1) Вот еще одна проблема. У Чехова читаю: В открытую дверь было видно и улицу, тихую, пустынную, и самую луну, которая плыла по небу.{225} Я не понимаю, почему не написано: были видны и улица… и луна. В любом другом языке, из мне известных, «луна» и «улица» были бы подлежащими, здесь же они, судя по всему, дополнения, что лишено логики. Подобная пассивная конструкция в русском языке встречается довольно редко, не так ли?
(2) Насчет Жене. Жестокосердный парень, который убивает, предает и до самого конца ни в чем не раскаивается, такой, как Нотр-Дам-де-Флёр, — это его идеал, он присутствует во всех его книгах, которые мне приходилось читать. Что касается порнографических сцен, то я с тобой соглашусь, но ведь это своего рода эротические фантазии, более или менее оторванные от реальности, такие фантазии возникают у людей за решеткой (как у маркиза де Сада в Бастилии). Подобные фантазии правомерны только потому, что посещают они не вымышленных персонажей автора, а сидящего в тюрьме Жене, который пытается запечатлеть в романе себя самого. Все мужчины в книге грезят наяву; даже Дивин, который несколько более убедителен, чем остальные, — в чем-то фантазер. Жизнь Жене в том виде, как он описывает ее в своих воспоминаниях, — «Дневнике вора», вне всяких сомнений, была очень нелегкой. Насколько мне известно, он отбывал пожизненное заключение, когда Сартр и Кокто вызволили его из тюрьмы. Меня очень позабавило его замечание, которое он, говорят, отпустил в адрес Жида: «Il est d'une immoralité douteuse».[180] Пожалуйста, пошли книгу в Уэллфлит.
(3) Я изучаю черновики «Госпожи Бовари», изданные в прошлом году, и совершенно потрясен и даже немного удивлен тем, как работал Флобер. Самые великолепные места в окончательном варианте — здесь, в черновиках, подчас совершенно невыразительны и даже довольно корявы. Поражаешься, когда видишь, сколь велика дистанция в сцене, где Шарль Бовари, еще мальчиком, с тоской взирает из окна на Руан; сколь велика разница между: «Sous lui, en bas, la rivière qui fait de ce quartier de Rouen comme une Venise de bas étage, coulait safran ou indigo, sous les petits ponts qui la couvrent»[181] и «La rivière, qui fait de ce quartier de Rouen comme une ignoble petite Venise, coulait en bas, sous lui, jaune, violette ou bleue entre ses ponts et ses grilles».[182] Такое впечатление, будто Флобер сначала собирает материал, а затем, в определенный момент, включает музыку и магию. Мне это особенно интересно, ибо таков — до известной степени — и мой метод. Ты же, насколько я могу судить, имеешь обыкновение начинать с самих слов.
(4) Насчет Джейн Остин ты ошибаешься. Думаю, тебе надо прочесть «Мэнсфилд-парк». Ее величие в том, что к своему творчеству она относится, как мужчина, то есть как художник, и совершенно не так, как типичная романистка, из тех, что наводняют романы своими женскими грезами. Джейн Остин оценивает своих героев совершенно непредвзято. Каждая ее книга — исследование разного типа женщин, которых она видит вокруг. Джейн Остин стремится не к тому, чтобы выразить свои чаяния, а чтобы создать объективную картину, которая сохранится в веках. Она, на мой взгляд, входит в шестерку величайших английских писателей (вместе с Шекспиром, Мильтоном, Свифтом, Китсом и Диккенсом). Стивенсон же — писатель довольно посредственный. Не пойму, почему ты им восхищаешься, — впрочем, несколько совсем неплохих рассказов у него на счету имеется. Пару лет назад я пытался читать Генри и Руэлу{226} «Новые арабские ночи» — одну из немногих книг Стивенсона, которая мне нравится, но мальчики не проявили к ней ни малейшего интереса. К своему удивлению я обнаружил, что в этих рассказах почти отсутствует описательность, герои же еще менее реальны, чем сказочные. «Шерлок Холмс», которого мы прочли только что и который многое почерпнул из «Новых арабских ночей», — произведение, по сравнению с книгой Стивенсона, куда более значительное. «Остров сокровищ» мне не нравился, даже когда я был ребенком.
(5) Ты, как всегда, напустился на английское стихосложение, но спорить на эту тему мне надоело.
(6) Не понимаю, что ты имеешь в виду, когда пишешь, что я не из тех читателей, кого ты смог бы завоевать. <…>
(9) Церемония вручения дипломов состоится у Генри 16 июня. Мы выезжаем неделей раньше. Если будете в это время в Бостоне, мы могли бы там задержаться и с вами встретиться. Было бы чудесно. Держи меня в курсе.
(10) Последнее время мне приходилось нелегко: одну неделю я провожу в Нью-Джерси, другую — здесь. Слегла моя мать, да и у меня нелады с голосовыми связками. На прошлой неделе мне сделали небольшую операцию, и, хочется надеяться, проблема голосовых связок будет решена раз и навсегда. Единственный плюс наших с тобой недавних недугов в том, что захворали мы одновременно и получили возможность возобновить нашу литературную переписку.
Всегда твой
ЭУ.
15 мая 1950
Дорогой Кролик,
<…> дочитал до середины «Холодный дом». Читаю медленно — делаю пометки для обсуждения романа на занятиях. Отличная вещь. Кажется, я говорил тебе, что мой отец прочел Диккенса от корки до корки. Быть может, именно оттого, что в возрасте двенадцати-тринадцати лет я слушал, как отец читает мне вслух (разумеется, по-английски) «Большие надежды», я в дальнейшем, не сумев преодолеть психологическую преграду, больше Диккенса не перечитывал. Достал «Мэнсфилд-парк» и, думаю, использую его в своем курсе. Благодарен тебе за эти необычайно дельные советы. К Стивенсону у тебя неверный подход. Разумеется, «Остров сокровищ» — вещь не из лучших. Зато «Джекил и Хайд», единственный настоящий шедевр, который он написал, — повесть первоклассная, и на все времена. <…>
В Бостон должен ехать, чтобы вырвать шесть нижних зубов. План у меня следующий: в Бостон еду в воскресенье 28-го, в понедельник, вторник и, возможно, в четверг (31-го) хриплю у дантиста (чудесный швейцарец доктор Фавр), затем, беззубый, тащусь обратно в Итаку проверять экзаменационные работы и 6-го или 7-го возвращаюсь с Верой в Бостон на машине вставлять челюсть; в Бостоне мы остаемся до 11-го и, забрав Дмитрия в Нью-Гэмпшире 12-го, отправляемся домой в Итаку через Олбани, неподалеку откуда, в местечке под названием Карнер, в сосняке, в зарослях люпина, водится маленькая синяя бабочка, которую я описал и назвал. Сможешь ли ты вписаться в эту схему?
178
Произошло между ними (франц.).
179
Посвящение (франц.).
180
«Он человек сомнительной безнравственности» (франц.).
181
«Под ним, внизу, река цвета шафрана и индиго, которая превращает этот квартал Руана в нечто вроде непритязательной Венеции, текла под маленькими, накрывающими ее мостами» (франц.).
182
«Под ним, между мостами, между решетчатыми оградами набережных, текла превращавшая эту часть Руана в маленькую неприглядную Венецию то желтая, то лиловая, то голубая река» (франц.). Перевод Н. Любимова.