Есть множество свидетелей, которые всегда подтвердят, как много я сделал, чтобы эти матчи состоялись. И не только ради Смыслова, которого я очень уважаю и люблю, а этот претендентский цикл, как нетрудно понять, был последним в его жизни. Я просто хотел, чтобы все это было честно, по совести. Конечно, при этом я «рисковал», что своими усилиями выведу на себя же Каспарова, но я не случайно слово «рисковал» ставлю в кавычки. Тот Каспаров еще не был мне серьезным конкурентом. Я видел все его слабости и не сомневался, что без особого труда управлюсь с ним за шахматной доской. Этот матч был даже в моих интересах: чем раньше мы бы встретились, тем сокрушительней был бы разгром (и ход первого матча показал, что расчет был верен); я бы сложил в душе этого впечатлительного и рефлексирующего молодого человека комплекс неполноценности, и много бы воды утекло, прежде чем он бы от этого комплекса освободился.
Не правда ли? – простой довод против всех измышлений Каспарова о моих злодейских планах и действиях. Он тем более убедителен, что Каспарову подтвердить свою версию просто-напросто нечем. Слова, одни слова…
Пока судьба его матча с Корчным была проблематичной, он советовался со мной, искал у меня поддержки, считал естественным прийти ко мне домой. Мне даже пришлось слетать на Филиппины: все мы считали, что в интересах дела не грех эксплуатнуть мои добрые отношения с Кампоманесом. И расчет оправдался.
Но едва сложности остались позади, Каспарова словно подменили. Первый звонок раздался в Лондоне, где теперь должен был играться его матч с Корчным. Организаторы пригласили меня почетным гостем, договорились, что я выступлю в клубах парламентариев и бизнесменов. Но едва я появился в Лондоне, как через сотрудника советского посольства мне было официально сообщено, что мое пребывание в Лондоне в данное время нежелательно и мне предлагается немедленно покинуть город…
Догадываюсь, что западному читателю это может показаться дичью, а мой отъезд – рабским послушанием, недостойным свободного человека. Все так. И сегодня мне бы никто не посмел такое предложить, а если б и случилось – я б и не подумал этот приказ исполнять. Сегодня и у нас другие времена и другие нравы. А тогда ослушание – да еще за рубежом! – было чревато серьезнейшими оргвыводами. Самое простое: меня бы сделали невыездным. И то, что я – чемпион мира, не облегчило бы мою судьбу ни на йоту.
Я попросил объяснить причину моей высылки. Оказывается, Каспаров сообщил в Москву, что, если я появлюсь на матче, Корчной взбеленится и перенесет свое негативное отношение ко мне на него. «Хорошо, – сказал я, – я не пойду на матч. Но у меня есть дела в Лондоне – и я обязан задержаться». – «Нет. Вам предлагается покинуть Лондон. Именно это, – жестко сказал посольский чиновник, – и чем скорей, тем лучше».
У меня дружеские отношения с нашим послом в Великобритании; в этот раз я решил не ставить его в неловкое положение, а в следующий свой приезд, благо времена переменились, я его спросил, что же тогда произошло. Выяснилось, что Каспаров, узнав о моем приезде, связался с помощником всесильного Алиева, оттуда спустили «мнение» председателю спорткомитета Грамову, и уже тот отдал распоряжение: отправить Карпова восвояси.
Если учесть, что наши отношения с Корчным к этому времени нормализовались, да и чего ради он бы стал переносить отношение ко мне на Каспарова, нетрудно заключить, что это имело единственную цель: начало психологической войны со мной.
Следующий странный эпизод не заставил себя ждать. Это случилось после того, как Каспаров выиграл финальный матч претендентов и теперь предстоял матч между нами. Я собирался на турнир в Бугойно. Это хорошие, очень серьезные и престижные турниры. Я стоял у их истоков, поэтому ко мне в Бугойно всегда отношение особое. И вдруг узнаю, что Каспаров настаивает на своем участии именно в этом турнире. Мол, для успешной подготовки к матчу со мной ему нужно поиграть в сильной компании, и ничего лучшего нет. Спросили меня. Я ответил: если ему действительно очень нужно – ради Бога, пусть там играет, но, поскольку я не считаю возможным играть турнир рядом с будущим соперником, я найду себе что-нибудь другое.
До этого организаторы турнира были в эйфории: еще бы! у них будут играть одновременно и чемпион мира, и претендент. Когда я отказался – настроение заметно упало. Потом они вдруг опять звонят мне:
– Пожалуйста, вернитесь в турнир.
– Но ведь вы знаете мои резоны, – отвечаю. – Из-за предстоящего матча я не хочу играть в одном турнире с претендентом.
– Да он и не играет, – сказали мне. – Когда вы отказались, он тоже соскочил…
Вот и судите сами, для чего Каспарову понадобилась вся эта история. Только лишь для того, чтобы показать, что он якобы может выставить меня из любого турнира?
Я думаю, весь нравственный опыт человечества вмещается для него в простую известную формулу: сильный всегда прав. Если приглядеться к его действиям за последние годы, легко обнаружить, что этот революционер вознамерился перестроить мир (к счастью, пока только шахматный) в соответствии со своими вкусами, по своим эталонам истины, добра и красоты.
Начал Гарри Кимович тотчас же, едва выиграл у меня московский матч и был объявлен чемпионом мира.
Но нравственный портрет Каспарова будет, пожалуй, неполным, если не показать характерную для него мелочную мстительность. С этой чертой Каспарова я сталкиваюсь постоянно, но проиллюстрировать хочу на нейтральном примере, чтобы были, как говорится, свидетели.
Жертва этой мстительности – гроссмейстер Эдуард Гуфельд, любимец всех шахматистов мира, весельчак и остроумец. (Кстати, незадолго до описываемого мной эпизода он выпустил большую хвалебную книгу о Каспарове.)
Случилось это сразу после матча в Севилье. Как известно, последнюю партию я играл неудачно, Каспаров сравнял счет, и по положению ФИДЕ – поскольку матч не выявил победителя – за ним сохранилось звание чемпиона мира.
Партия была далека от шедевров шахматного искусства, бедна мыслями, богата ошибками. Но Каспарову удалось держать напряжение, а я был в каком-то заторможенном состоянии, попал в цейтнот. Каспаров решил воспользоваться этим, удачно пожертвовал пешку, но потом разволновался, заспешил – и сыграл неточно. Мне представилась прекрасная возможность перехватить инициативу – один точный ход! да я его и видел, только почему-то посчитал невозможным – и после этого белым (Каспарову) пришлось бы в муках бороться за ничью. А я опять бы стал чемпионом мира. Но времени у меня не было, я просчитался, выбрал неверный план – и проиграл.
Спасшийся в самый последний момент, возбужденный тем, что он остался чемпионом мира, Каспаров сразу после партии в интервью Гуфельду разоткровенничался: мол, в какой-то момент он понял, что партия начинает скатываться к ничьей – и пошел на комбинацию, которая, собственно говоря, была блефом. Гуфельд в газете «Советский спорт» так все и написал.
Через некоторое время, возвратившись домой, уже остывший, успокоившийся, вновь обретший уверенность, настолько, что теперь называл севильскую ничью не иначе, как своей победой, Каспаров решил, что признание в блефе роняет его шахматное достоинство. То, что это были его собственные слова, для него не имело значения. Важно, что это написал Гуфельд. Значит – это Гуфельд принизил цену его победы в решающей партии. Гуфельд должен быть наказан.
Случай не пришлось искать: Гуфельд собирался ехать в Англию – он был приглашен на рождественский Гастингский турнир. У него уже была и виза, и билет. Но Каспаров явился в спорткомитет и потребовал, чтобы Гуфельда за принижение его достоинства не выпускали из страны. И вот, когда за день до отлета Гуфельд явился в спорткомитет, ему сказали, что его виза аннулирована. Ни у кого другого этот отвратительный трюк не получился бы, а Каспаров смог. Он знает, на кого можно кричать, умеет где надо стукнуть кулаком по столу.
Со стороны Каспарова это было вдвойне подло, поскольку он знал, что Гуфельд едет в Англию и по семейным обстоятельствам: там жил его сын, женатый на англичанке.