По дороге скакал казачий разъезд. Так и провели остаток ночи и день в стогу сена. Вторая ночь пути… третья… Утром подошли к деревне Боровое. Где-то в этом районе находились партизаны. Навстречу шел, не торопясь, мужчина. Остановился, оглядел парней в белогвардейской форме.
— Далеко ли, служивые?
Сам смотрит внимательно, зорко.
— Из Кустанайского гарнизона, — открыто сказал Михаил. — Идем до командира партизан Жиляева.
Мужчина подозвал паренька в крестьянском полушубке. Увидев солдат в белогвардейской форме, тот оторопел.
— Добеги к Николаю Егоровичу, скажи, что ко мне гости пришли, — и кивнул Кормильцевым: — Идемте.
Ждать пришлось недолго. В штабе Жиляева Кормильцевы сообщили, сколько в Кустанае казачьих войск, какое у них вооружение.
Партизанский отряд готовился к захвату города.
К городу подошли на рассвете. Мишу и Федора вызвал Жиляев.
— Хорошо умеете ориентироваться? — спросил он. — Надо снять часовых у военного арсенала. Сделайте это бесшумно, по сигналу общей атаки. И затем охраняйте его до подхода наших.
В течение трех часов громили партизаны колчаковцев. Белогвардейцы отступили.
На следующий день каратели получили подкрепление и начали наступление на правом фланге.
Жиляевцы отходили. Возле реального училища и Михайловского собора попали под перекрестный огонь из пулеметов и залегли.
— Снять надо этот пулемет, — сказал командир, указав в сторону собора.
— Разрешите мне, — подполз к командиру Миша Кормильцев. — Двух человек в помощь дайте…
Поползли по неглубокой канаве, стараясь выйти из зоны пулеметного огня. Сразила пуля одного партизана. Второй продолжал двигаться за Мишей.
— Ну и сечет, сволота, — услышал Миша его голос. — Даже аллаха не боится.
Миша оглянулся, не то с насмешкой, не то со злостью ответил:
— Ваш аллах и наш бог — кумовья. Так и норовят заставить нас с тобой молиться.
Обогнули церковь, теперь можно привстать. Перед ними двухметровый забор, утыканный сверху толстыми гвоздями. Через секунду Миша уже был на заборе.
— Давай руку! — приказал он товарищу.
Крадучись, прошли возле построек, подобрались к лестнице на каланчу.
— Здесь охраняй, — кивнул Миша партизану. — Как хоть звать-то тебя?
— Марат. А тебя?
— Михаил, — весело подмигнул Кормильцев.
Лестница поскрипывает. Чем выше ползет Кормильцев, тем чаще на него сыплются еще теплые гильзы. Кто же там, наверху?
У пулемета лежал поп в бордовой рясе. Одним прыжком подскочил к нему, рванул от пулемета, толкнул вниз. Взметнулись широкие полы рясы, дикий крик повис в воздухе.
Снизу донеслось дружное партизанское «ура!» Но из окна реального училища ударил пулемет. Упали убитые и раненые. Быстро развернул свой пулемет Михаил и дал длинную очередь по окну. Захлебнулся там пулемет. А из проулка уже выскочили белогвардейцы.
…Белогвардейцы гнали пленных к Троицку. Обессиленных добивали в пути штыками. Тридцать километров одолели к полуночи. А утром в промозглой тишине послышалась команда:
— Каждый десятый выходи!
Михаил Кормильцев оказался в толпе смертников. Молча простился взглядом с Федором.
Полоснули пулеметы, а остальных пленных погнали вперед.
Чудом остался в живых Михаил. Весь день пролежал под трупами. Выполз поздним вечером. Ни зги не видно в ночной степи. Нестерпимо ноет раненая нога. Но идти надо, и Михаил, закусив до крови губы, опираясь на палку, бредет вперед.
Под утро залез в стог сена. Не заметил, как заснул.
Очнулся от женского крика:
— Вылезай! Не то вилами запорю.
Кормильцев раздвинул рукой сено.
— Вылезай, вылезай…
Пришлось подчиниться: вид у женщины очень решительный.
— Ну? — сказал он.
— Не нукай, — ответила она сердито, полезла рукой за пазуху, достала горбушку хлеба. — Ешь, пока сено кладу. Не бойся, не выдам.
И все же он не решался.
— Кто ты такая?
— Казачка, — усмехнулась она. — Да не тяни время, некогда мне.
Подошла, подхватила сильными руками парня, повела к саням. Там укрыла сеном. Ехали молча. Лишь перед самой деревней женщина спросила:
— Кто тебя ранил-то?
— Человек пятьсот расстреляли казаки. Я уцелел, ушел ночью.
— Мой муж тоже погиб. Свои же, казаки, в Троицке расстреляли. Поживешь недельку у меня. Рану подлечим, а там видно будет.
Как-то вечером казачка пришла домой взволнованная. Подала Мише листок бумаги. Это был приказ коменданта Кустаная об усилении репрессии против тех, кто помогает большевикам.
Как только сгустились сумерки, женщина повезла Мишу в село Боровое. К селу подъехали ночью. Казачка грустно сказала:
— Дальше один доберешься. Возьми винтовку, как память о муже.
Осторожно пробираясь безлюдными переулками, Михаил Кормильцев подошел к дому своей тети, сестры отца. Ее муж, богатый, степенный хозяин, недолюбливал бедную родню из шахтерских копей. И все же выхода не было, надо идти к Поташкиным.
Сразу засуетилась, заохала Мария Яковлевна, узнав, что племянник ранен. Но в дверях горницы уже стоял хмурый Поташкин.
— Что, красный вояка, отвоевался? Небось, вспомнил о родне, когда туго стало, — усмехнулся он. — А когда в большевики записывался, нас не спрашивал.
Ночевал Миша в малухе. Там было прохладно, остро пахло прелой соломой и овечьим пометом. Незаметно задремал. И вдруг разом проснулся. Едва брезжил рассвет. В ограде кто-то ходил, тихо переговариваясь.
«Предал!» — мелькнуло в голове Михаила. Превозмогая боль в ноге, быстро вскочил. Осторожно расшатал доску на крыше, выглянул на улицу. Если удастся спуститься в огород, можно будет незаметно пробраться в бор. Миша вылез на крышу и повис над землей. Сильный удар в спину заставил его упасть.
Михаила вывели на станичную площадь.
— Становись! — приказал атаман, подводя Михаила к кирпичной стене каланчи. — Богу помолись.
Резкий вскрик прервал его слова. Из толпы рвалась Мария Яковлевна.
— Прощай, тетя Маша! — громко сказал Михаил. — Маме с батей передай поклон, А вам, палачам, от расплаты но уйти! Да здравствует…
Последние слова Михаила заглушил недружный винтовочный залп.
Старик Алексей Салоха глянул на Толю Голубцова, вздохнул и сказал:
— Иди-ка, сынок, погуляй на свежем воздухе. Что увидишь там, скажешь нам.
Едва Толя вышел, Салоха быстро заговорил:
— Слышь, Дарьюшка. Встретил я Евстигнея Егорова, говорит, что ночью увезли мужиков в Челябинск. Надо бы тебе съездить, попросить свиданку. Никто не знает из оставшихся, где документы подпольной организации. Если колчаковцы доберутся до них, то еще человек тридцать заберут, под корень вырубят.
Старик Салоха поднялся.
— Ты, Дарьюшка, не сомневайся, что я полез в политику. К тебе сейчас заходить опасно, следят колчаковцы, вот и послал меня Евстигней, С меня-то спрос не велик, старик я, пришел попроведать, вот и все. Значит, завтра и отправляйся в Челябу-то…
![Крепость не сдается img_28.jpeg](https://litlife.club/books/266529/read/images/img_28.jpeg)
Д. К. Голубцова.
На следующий день Царионов повез Дарью Кузьминичну в Челябинск. Вот уже и город. Простившись с Царионовым, Голубцова пошла к тюрьме.
— Куда прешь, тетка? — грубо окрикнул часовой.
Женщина объяснила, кто она и зачем пришла.
— Иди в штаб контрразведки за разрешением.
И снова поиски, расспросы. Наконец, вот он — штаб контрразведки. Часовой вызвал фельдфебеля, тот приказал ждать.
Дарья Кузьминична села на лавочку рядом с другими женщинами. Шло время в молчании — каждая из них несла свое горе в себе. Наконец через час появился фельдфебель, окрикнул Голубцову, повел в штаб.
Второй этаж. Просторный кабинет. За столом молодой офицер. Черные волосы гладко расчесаны на прямой пробор. Маленькие глаза смотрят остро и зло.
— Ну-с, гражданочка, чем могу быть полезен?
— Свиданку с мужем надо бы.