В этой главе речь шла главным образом о внешней истории Руси первых лет пребывания Владимира на киевском престоле, о военных действиях и дипломатических союзах. Но что творилось в душе князя? Ведь эти годы стали едва ли не важнейшими в его жизни.
Владимир взошел на престол язычником, противником христианства. Он много воевал, много занимался внутренними делами страны, он вершил суд, собирал дани, сажал по городам и землям своих наместников и посадников. Он достиг самых вершин власти.
Но пройдет девять или десять лет — и Владимир превратится из язычника в христианина. Он, князь, полновластный в своих проявлениях, так истово продолжающий на поле брани славные дела отца и деда, вдруг откажется от своей веры и примет чужую, казавшуюся раньше враждебной и неприятной ему. Как произойдет этот великий поворот в его жизни? Как придет он к тому шагу, который не только перевернет его личную судьбу, но и на тысячелетие определит исторические судьбы всего русского народа?
Глава шестая.
ВЫБОР
![Владимир Святой (3-е изд.) i_009.png](https://litlife.club/books/265495/read/images/i_009.png)
Летом 983 года войско Владимира возвратилось в Киев из ятвяжского похода. В ознаменование победы решено было принести жертву языческим богам, окрасить кровью Перунов холм, и прежде всего кумир самого Перуна. Жертвоприношения после успешных войн были в обычае славян. Но на этот раз киевляне вознамерились отдать на заклание богам не какое-либо жертвенное животное (быка, барана или коня), но человека.
Что ж… И человеческие жертвоприношения были знакомы славянскому миру. Но совершались они, как правило, в исключительных случаях, когда жизни всего сообщества людей угрожала серьезная опасность. Так, например, как мы помним из истории Святославова похода на Дунай, после кровопролитного сражения с греками язычники-русы умертвили множество пленных. Их кровь должна была искупить кровь павших в бою соплеменников.
В позднейшие века русского язычества, когда, подавляемое властями, оно сопротивлялось наступлению христианской церкви, человеческие жертвоприношения стали более частыми. О них было известно давно — из летописей и церковных поучений XI–XIV веков, направленных на искоренение остатков языческих культов. Археологические же разыскания последних лет показали, что обвинения, содержавшиеся в этих поучениях, — вовсе не полемическое преувеличение христианских проповедников; они отражали реальную практику древнерусских жрецов. Многочисленные останки людей, принесенных в жертву, найдены в языческих святилищах на реке Збруч в Прикарпатье, исследованных относительно недавно, в 1982–1989 годах. Тела некоторых расчленены на части; нередко встречаются отдельные черепа, кости рук и ног; некоторые кости взяты как будто из специальных «хранилищ» человеческих останков, где умерщвленные ждали своей очереди быть брошенными в жертвенное пламя. В предполагаемых местах таких «хранилищ» перемешаны кости различных людей — детей и взрослых. Удивительно, но святилища эти действовали и жертвы приносились вплоть до середины — второй половины XIII века — времени казалось бы полного утверждения христианства в Киевском государстве{152}.
В самом Киеве человеческие жертвоприношения были все же в редкость. По крайней мере во времена князя Владимира. В зольнике киевского святилища на Перуновом холме, например, археологи не обнаружили никаких людских останков. Так что события 983 года, по-видимому, выходили за рамки обычного священнодействия.
Что же происходило на самом деле? Только ли благодарность за ниспосланную победу двигала киевлянами? Или у них имелись какие-то иные побудительные мотивы для религиозного рвения? Этого мы не знаем. Известно лишь, что в жертву задумали принести даже не пленника-ятвяга, но своего, киевлянина, причем из числа детей, живших в городе.
«…И сказали старцы и бояре, — свидетельствует «Повесть временных лет». — “Метнем жребий на отрока или девицу — на которого падет жребий, того и зарежем богам”»{153}.
Принесение в жертву ребенка, особенно младенца, — явление также распространенное в языческом обществе, в том числе и славянском. О младенцах, задушенных в водах Дуная воинами Святослава, мы уже вспоминали на страницах книги. Добавлю, что и на капище Богит на Збруче (вероятно, на том самом месте, где стоял знаменитый Збручский идол) также были обнаружены кости младенцев, принесенных в жертву.
Русы-язычники верили, что тело убитого возвращает земле ту жизненную силу, которая была в нем. Эта сила передается живым. Но сколь же многой жизненной силой — еще не растраченной! — обладает тело новорожденного. Ведь он как бы и не вступил еще окончательно в мир взрослых людей и является ближайшим посредником между здешним и потусторонним, между ведомым и неведомым. Возвращение его в тот неведомый, непостижимый мир, откуда он произошел, способно сберечь и сохранить тех, кто остается в мире ведомом и постижимом. («Отдай то в доме своем, чего сам не знаешь!» — то есть новорожденного, младенца, прежде всего первенца, — сколькие герои русских сказок избавлялись такой жертвой от неминуемой беды, заручались поддержкой могущественной потусторонней силы.) Вера в сверхъестественность приносимого в жертву младенца была присуща многим народам. Рассказывают, например, что легендарный скандинавский конунг Аун продлевал свою жизнь, принося в жертву богу Одину своих собственных сыновей и отбирая таким образом их жизненную силу{154}. Для общины в целом такой жертвой могло стать любое избранное богами дитя. Да и в русских поверьях кровь младенцев наделялась особой сверхъестественной силой. О кровавом обычае «деторезанья идолам от первенец» упоминает древнерусское «Слово святого Григория… о том, како первое погани суще языци кланялися идолом и требы им клали…» (XIV век){155}.
Вероятно, «отроки и девицы» летописной статьи 983 года (или «дщери и сыны» других вариантов записи этого сказания) подразумевали именно малых детей, младенцев, может быть, даже только первенцев.
Волю богов должен был указать жребий. (Обычная практика в языческом богослужении всех народов.) И жребий пал на двор некоего варяга, христианина.
Случайность ли это? Или люди сами помогли богам принять верное решение? Напомню, что драматические события, разыгравшиеся в Киеве, совпали по времени с великим восстанием полабских славян против христианства, что все Полабье и Прибалтика истекали кровью, а войско Владимира только что вернулось из Ятвяжской земли, то есть как раз из Прибалтики. И не прямым ли влиянием балтийско-славянского мира, обуянного чудовищной ненавистью к христианам, объясняется особая антихристианская направленность киевского жертвоприношения?
Кажущееся уникальным в русской религиозной истории X века событие весьма напоминает и по форме, и по содержанию многочисленные кровавые жертвоприношения балтийских славян, какими их описывают западные хронисты и историки XI–XII веков. (Более ранние сведения просто не дошли до нас в такой же полноте.) Так, немецкий священник Гельмольд, автор «Славянской хроники», живший в XII веке в Поморье и хорошо знакомый с обычаями местных славян-язычников, свидетельствовал, что богу Световиту (верховному божеству балтийских славян, храм которого находился в Арконе на острове Рюген) ежегодно приносили в жертву христианина, причем такого, «какого укажет жребий». По уверениям язычников, кровь христиан доставляла особое наслаждение их богам. Гельмольд рассказал об ужасной судьбе епископа Иоанна, принявшего мученическую смерть в 1066 году в Ретре, главном городе славян-ободритов. Когда епископ отказался отречься от Христа, язычники отрубили ему руки и ноги, а затем и голову; тело несчастного было выброшено на дорогу, голову же, воткнув на копье, принесли в жертву богу Редегасту{156}. Нет сомнений, что такие же, а может быть, и более кровавые сцены происходили на тех же землях и в 983 году. Многочисленные человеческие черепа и другие кости обнаружены в святилище Арконы (они датируются временем с IX по XII век), да и не только там, но и в жертвенных ямах Волина, Праги, польского Плоцка…