![Высшая мера _0.jpg](https://litlife.club/books/265122/read/images/_0.jpg)
Л. НИКУЛИН
ВЫСШАЯ МЕРА
ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ
И З Д А Т Е Л Ь С Т В О
“ Ф Е Д Е Р А Ц И Я ”
М О С К В А
О Т П Е Ч А Т А Н О
в 14-й типогр. “Мосполиграф”
Москва, Варгунихина гора, 8.
Главлит № А25019. Зак. № 2051.
Тираж 5.000 экз. Фосп. № 155.
1 9 2 9
В Ы С Ш А Я М Е РА
(ПОВЕСТЬ)
I
Эта странная история началась на бульваре Распай, в одну февральскую ночь, в Париже.
В два часа ночи между городом и черными облаками повисла неподвижная, мельчайшая дождевая пыль.
Она отполировала до зеркального сияния асфальт, она покрыла влажным блеском высокие кровли домов и
голые сучья платанов на бульваре. Зеленые, светящиеся капельки газовых фонарей отражались в мокром
асфальте коротенькими жирными золотыми змейками. Афиши пузырились и морщились на железной стенке
писуара. Знакомый каждому “Черный лев” — лучший крем для чистки обуви, съежился, оттекал и походил на
тощую мокрую болонку. Красный чорт сыскного бюро Аргус — плакал, истекая розовыми слезами и грустно
гримасничали рожи клоунов Джима и Алекса из цирка Медрано. В девять часов вечера сердитые консьержи
заперли двери подъездов и, не торопясь, открывали их запоздалым жильцам. В два часа ночи бульвар был
совершенно пуст. Сумасшедший такси несся по бульвару в направлении Монпарнаса к веселому перекрестку,
где мигают друг другу огни “Ротонды”, “Дома” и бара “Сигонь”. Фонари такси, два золотых ромбика,
пропадали на закруглении и опять бульвар походил на забытую декорацию через час после спектакля. Почти
рядом с железным писуаром стоял такси 1735-X-19. Обхватив руками колени, спрятав нос в поставленный
стоймя воротник, сидел шофер и рассеянно смотрел на электрические розовые огни станции метрополитэна.
Каждые десять минут шофер слышал жужжащий, сквозной гул пробегающего под землей поезда, но ни один
человек не поднимался на поверхность земли. Наконец, в промежутке между двумя поездами, из зева
метрополитэна появилась маленькая фигурка под зонтиком. Розовые, открытые до колен ножки быстро
пробежали по лужам. Желто-белое короткое пальто стало серым от дождевой пыли и зонтик блестел, как купол
Дома Инвалидов. Когда зонтик отклонился назад, шофер увидел тонкие огненно-алые губы, черные острые
завитки волос, маленький мокрый носик и совершенно круглые голубые глаза.
— Меня зовут Габриэль, — сказала маленькая женщина, — можно мне посидеть у тебя в тележке?
Шофер наклонился, левой рукой открыл дверцу машины и Габриэль и ее зонтик спрятались в коробочке
такси. В эту минуту тяжелым, монументальным шагом проходили двое полицейских в клеенчатых, сверкающих,
как металл, пелеринах. Они остановились и сказали благожелательными, густыми голосами:
— Добрый вечер.
— Мерзкая погода. Не правда ли?
— Да, — ответил шофер, и вынул из кармана пакетик с сигаретами, — не хотите ли, это “голубые”.
— Благодарю, хотя я курю “желтые”, — сказал бригадир и взял.
— Возьмите и вы, мадемуазель. — Тонкая и бледная ручка взяла сигарету и торопливо поискала в
сумочке зажигалку.
— Габриэль? Это Габриэль, — сказал полицейский, и оба приложили руки к кэпи.
— Почему ты здесь?
— Спроси господина префекта, — зажигалка Габриэль щелкнула, как взведенный курок. — Какого чорта
ему нужно? Сто лет мы ходим по большим бульварам и вдруг — кончено. Нас гонят. Но это же идиот… На
бульварах всегда можно найти янки или японца. У каждого в кармане твои двадцать франков. И вдруг тебя
гонят.
Полицейские стояли перед открытой дверцей такси. От золотого галуна кэпи, до ботинок с тупыми
носами они неподвижно отражались в зеркальном асфальте. Восковые статуи в музее Гревен более походили на
живых людей, чем они.
— Курочка моя, — сказал бригадир, — мне тебя жаль, моя курочка. А эти облавы? Ты понимаешь, какая
это глупость. Скажи пожалуйста, разве я не знаю всех в моем квартале. В доме четыре живет взломщик сейфов.
Очень приличный господин. У него большая семья, его сын учится в лицее. В доме шесть живут сутенеры и
один русский. Он скупает краденые меха. Еще дальше — сводник румын. Дальше муж и жена — португальцы-
анархисты. В моем квартале я знаю каждую собаку. К чему эти облавы?
— Мы не умеем ценить людей, — меланхолически сказал другой. — Ты помнишь прежнего старичка? Он
не терпел суеты.
— Я прямо скажу, такого префекта надо убрать. И его уберут. Хотя при таком правительстве…
Шофер зашевелился и показал нос из воротника:
— Ты против правительства?
Бригадир погасил сигарету мокрыми пальцами и щелчком подбросил ее вверх.
— Конечно. Как избиратель я голосую против. Однако, надо уважать законы.
— Поговорим о законах, — звонко закричала Габриэль. — Закон! Скажи мне лучше, кто я?
— Кто ты?
Бригадир повернулся на каблуках и посмотрел на шофера.
— Кто она?
— Да, кто я?
— Ты сама знаешь, кто ты, — сказал шофер и попробовал засмеяться.
— Хорошо. Я — это я. Я “делаю улицу”. Но для законов я — мадемуазель Габриэль Марди из города
Ренн.
— Верно, — обдумав подтвердил бригадир.
— Слушай, — почти вдохновенно сказала Габриэль. — В сентябре, в одно из воскресений, я пришла к
Дюпону на плас де Терн. Должна вам сказать, что я была в “форме”. В августе Париж был набит американскими
легионерами и долларами. Я купила себе новую шляпу и пальто в галери Лафайет. Когда я вошла в кафэ — все
Дюпоновские курочки смотрели на меня такими глазами. Назло им я открыла сумочку и показала два билета по
сто франков. Все прекрасно. Как хороша жизнь! Через двадцать минут мне делает глаз немец в зеленой шляпе.
Мы вышли и, знаете куда он меня повез? В “Перокэ”.
— Ого, — хором сказали все трое.
— Именно в “Перокэ”. За две бутылки Айдсик он заплатил пятьсот, не моргнув глазом. Из “Перокэ” мы
едем на Монпарнас в “Жокей”. Из “Жокея” в “Сигонь” и “Викинг”. Немец платит, как Лионский кредит. Одним
словом к утру мы были в отеле “Шик” на Пигале. “Крошка, — говорит он, — у меня нет больше франков”.
Роется в бумажнике и вытаскивает пачку немецких марок. Ты понимаешь, — мне все равно. Мне наплевать
франк или марка. Я хорошо знаю, что марка — это шесть франков. И он мне дает пятьсот марок. Клянусь
святой Катериной!
— О-ля-ля, — опять перебили трое.
Она выскочила из такси и кричала, размахивая зонтиком:
— Ты понимаешь, что я была с ним, как с первым. Три тысячи франков! Две тысячи я положу в банк,
тысячу — на всякие мелочи. Я не сплю ни минуты. Утром я бегу в банк и кладу перед менялой мои пятьсот
марок. Он даже не взглянул в мою сторону. — Мсье, говорю я — как видите — вы мне нужны… Одну минуту,
мсье. — И держу у него прямо перед носом билет. “На какой предмет?” — спрашивает он меня. Ну это меня
взбесило: “Не для того, конечно, чтобы даром спать с вами. Обменяйте мне это на франки”. Он берет билет
двумя пальцами, бросает его мне и говорит: “Мадемуазель, это не стоит ни сантима. Это марки инфляционного
времени. Они ануллированы три года назад”…
Так продолжался этот разговор и продолжался бы еще долго, если бы два человека не вышли из круглого
железного писуара и один не сказал другому по-русски мягким рокочущим басом:
— А все от того, Павел Иванович, что вы не верите в бога.
Полицейские посмотрели на двух русских и пошли по бульвару тяжелыми, медленными шагами.
Габриэль открыла зонтик и, метнувшись к русским, повисла на руке человека в котелке. “Не беспокойтесь”, — с
достоинством сказал он и твердо убрал руку.
Габриэль показала ему язык и побежала сушиться в теплый и душный туннель метрополитэна. И тогда
двое русских подошли к такси и более плотный, в котелке и черном пальто, сказал шоферу: