Цеся застонала. «Чистое безумие!» — в бессильном отчаянии подумала она.
— Папа, что происходит? — кротко спросила Цеся, входя в комнату отца.
Жачек сидел на диване, глядя в пространство остекленевшим взором, и остервенело чистил на себе башмаки.
— Папа, ты можешь в двух словах объяснить, что опять стряслось?
— Я тебе сказал: катаклизм. Минуту назад позвонила твоя сестра. Они с Толеком и его родители вышли погулять, и им взбрело в голову нанести нам маленький визит.
— О боги! — цепенея, прошептала Цеся.
— Вот так-то, — сказал Жачек. — Через пятнадцать минут они будут здесь, голубушка.
— Мы с Данкой идем на башню, — заявила Цеся.
— О нет! — крикнула мама, врываясь в комнату и ныряя в бельевой шкаф. — Никуда вы не пойдете, нужно прибраться. Ради бога, где кремовая скатерка?
— В стирке, — сказала разумница Цеся. — Я вчера погладила другую, в клеточку.
— В клеточку! — воскликнула мама, ломая пальцы. — Придет графиня и этот… как его… лорд, который читает французских просветителей, а ты мне клеточку предлагаешь! Дануся, вот деньги, сбегай в кондитерскую за пирожными. Выбери какие-нибудь понеобыкновеннее!
— А может, лучше торт? — предложила Данка, беря у мамы Жак кошелек и застегивая пальто.
— Да, торт, пожалуй, лучше, — согласилась мама. — А ты, Цеся, тащи щетку, надо тут хотя бы подмести!
— Все равно ничто уже не поможет, — уныло заметил Жачек.
Цеся сбросила сапожки, подвязала фартук и принялась за уборку.
Тетя Веся тем временем торопливо мыла посуду, мама побежала вниз к Новаковским одолжить фарфоровый кофейный сервиз, отец продолжал чистить башмаки, и даже дедушка, дабы не отстать от других, ковырялся в своей трубке. Когда через двадцать минут раздался звонок в дверь, все было более или менее разложено по местам, начищено и выковыряно. Более или менее — внимательный наблюдатель без труда заметил бы выглядывающие из-под шкафа заляпанные грязью резиновые сапоги Бобика, пыль на телевизоре, потрескавшиеся от старости стены и потертый ковер. Звонок прозвенел во второй раз.
— Здравствуйте, — лучезарно улыбаясь, сказала мама Жак, открывая дверь. — Какая приятная неожиданность!
У Юлии были испуганные глаза и лицо белее мела. Толек, тоже взволнованный, держал под руку худую элегантную даму с породистым профилем, в костюмчике с меховым воротником, сшитом по последней парижской моде. На запястьях у нее позвякивали старинные серебряные браслеты.
— Здравствуйте, — сказала дама великосветским тоном.
Оробевший Жачек тем временем тряс руку сухонькому светловолосому джентльмену, который, несмотря на оттопыренные розовые уши, действительно смахивал на лорда.
— Очень приятно, очень приятно, — наперебой твердили оба.
В кухне тетя Веся лихорадочно перетирала фарфор Новаковских. Данка и Цеся вынули из коробки торт и положили его на красивую тарелку.
— Я туда не пойду, — заявила тетя Веся. — Нет, нет, с такой прической… я неделю не была в парикмахерской.
— Тетя! Ты должна! — шепотом воскликнула Цеся. — Вот я точно не пойду, ни за какие коврижки!
— Пойдешь, пойдешь, — сказала тетя. — Меня не уговоришь. Кроме того, погляди — я в домашнем платье.
— Я иду наверх, — сообщила Данка. — Позанимаюсь немножко.
Цеся вздохнула, налила воды в чайник и поставила его на газ. Потом пошла в ванную — причесаться и привести себя в порядок. Ситуация была более чем серьезная, следовало пустить в ход все козыри. «Бедная Юлька», — подумала Целестина и щедрой рукой наложила на веки голубые тени.
10
— А вот и Цеся! — сказала мама.
Человек, не знакомый с мамой Жак, глядя на нее, никогда бы не подумал, что эта красивая полная дама со спокойными движениями и милой материнской улыбкой взволнована до последней степени. Зато у домашних не было сомнений, отчего дрожит ее голос и трепещут черные ресницы.
— Садись, дорогая, — ободрила Цесю мама и взяла у нее из рук поднос с фарфором Новаковских.
Пока величественная дама и ее лордоподобный супруг оглядывали Цесю с головы до ног, Толек дружески подмигнул ей со своего места.
— Славная барышня, — наконец вынесла свой приговор дама. — А какой смелый грим.
В самом деле, Цеся, дабы не упасть в грязь лицом перед высокими гостями, использовала все возможные средства из своего и Юлиного арсеналов. Судя по вытянувшейся физиономии отца, она, пожалуй, перестаралась.
— Молодо-зелено, того-этого, — сказал дедушка и смущенно закашлялся, почувствовав на себе панические взгляды родственников, как будто он выдал позорную семейную тайну.
— Юлия, разумеется, гораздо серьезнее, — поспешил заверить гостей отец.
Юлия судорожно улыбнулась и облизнула пересохшие губы.
— Мы очень любим Юлечку, кхе-кхе, — заявил вдруг лорд, покашливая. — Она такая нежная. Как цветочек.
— Кому кофе?! — молниеносно вмешалась Цеся, молясь в душе, чтобы никому из родных не захотелось оспорить это мнение.
К счастью, беседа свернула на гастрономические темы, и Жаки позволили себе немного расслабиться.
— Прелестный фарфор, — восхитилась изысканная Толекина мама, беря двумя пальцами хрупкую чашечку с кофе. — Именно такие мелочи, семейные реликвии, переходящие из поколения в поколение, создают атмосферу дома.
Никто ей не возразил. Разве она была не права?
Цеся резала торт, стараясь, чтобы треугольнички получались идеально ровными и аккуратными. Дедушка неожиданно нашел общий язык с отцом Толека: разговор у них зашел относительно «Опыта о нравах и духе народов» Вольтера. Тема была нейтральная, и Юлия вздохнула с облегчением. Пока все шло более или менее гладко. Жачек развлекал Толекину мать, популярно объясняя ей основы квантовой механики. Мама Жак взяла в свои руки бразды правления и руководила беседой, вставляя то деликатное замечание по поводу квантов, то глубокомысленный комментарий к Вольтеру. Было в самом деле очень мило. Но идиллия продолжалась недолго.
Внезапно дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Бобик зареванный, с грязными дорожками от слез на щеках.
— Новаковский его замуровал! Новаковский его замуровал! — едва выговорил он, рыдая. — Живьем! Живьем!
— Кого?! — крикнула мама Жак.
— Моего мыша! Моего мыша! — всхлипывал поглощенный своим горем Бобик, ничего не замечая вокруг. — Посмотрите! Посмотрите! — сказал он, кладя на стол безжизненное мягкое тельце с безволосым хвостиком. — Он, наверно, умер! Умер!
Юлия в мгновение ока позеленела.
— Забери это со стола, — простонала она.
— Дядя, сделай ему искусственное дыхание! Сделай ему искусственное дыхание! — причитал Бобик.
![Целестина, или Шестое чувство (илл. В. Самойлова) i_019.jpg](https://litlife.club/books/265117/read/images/i_019.jpg)
Мышка неподвижно лежала среди дивной красоты фарфоровых чашек и аппетитных кусочков орехового торта, а желтые нарциссы в темно-синей вазе скорбно склоняли над ней свои анемичные головки. Жачек отнесся к делу серьезно.
— Принеси нашатырный спирт, — сказал он. — Попытаемся привести ее в чувство. — И коснулся мыши пальцем. — Еще теплая, — проговорил он задумчиво.
— Папа!!! — сдавленным голосом сказала Юлия.
— Он умер от разрыва сердца? — плакал Бобик.
— Не говорят «он», говорят «она», — машинально поправила его мама Жак.
— Почему? — спросил Бобик.
— Мама!!! — сказала Юлия сдавленным голосом.
Но было уже поздно. Машина пришла в движение.
— Потому что мышь женского рода, — объяснила мама.
— Всякая? — заинтересовался Бобик: даже рыдания перестали срываться с его серых от пыли губ.
— Всякая. Говорят не «этот мыш», а «эта мышь».
— А самцы тоже женского рода? — пожелал узнать Бобик.
— Гм… самцы. Нет, не женского.
— Это очень интересно, — отметил Бобик, уже окончательно успокоившись и готовый задавать дальнейшие глубокие вопросы.
Мышка на столе пошевелилась, и немного желтого песка ссыпалось с ее шубки. Мать Толека сидела, как загипнотизированная, и глядела на подергивающее лапками существо так, словно перед ней была бомба замедленного действия.