– Если от одного факела начнут зажигать другие, то сколько бы ни брали огня, его на первом факеле не убавится, то же будет, если факелы зажигать один от другого, – хоть бы их столько зажгли, сколько звезд на небе, – не убавится огонь. Он может разом потухнуть, исчезнуть, неизвестно куда деться с этих факелов от ветра или воды, а потом снова будет гореть, если возобновить его, пока есть ему дерево для горения. Если камень об камень бить, тоже будет сверкать огонь, не убавляясь, сколько бы ни били, сколько бы ни зажигали от него, пока не разобьют камней. Так и души людей или происходят одна от другой, или берут свое существование каждая от общего Отца, первичного начала вселенной, нисколько не убавляя его силы, если их и больше, чем звезд.
Размышляя так, царь Прока склонялся к верованию в бесконечность загробной жизни.
Простых стариков латины продолжали убивать домашним порядком, смотря по их достоинству, – или просто, без всякой обрядности, насильно лишали жизни, душили, закалывали, как лишних, обременительных членов семьи, или по их желанию, предоставив выбор рода смерти, или живых сажали Ларами новых жилищ, зарывали под очагом или под порогом.
Сжигание трупов тогда еще не ввелось.
Проке сильно не хотелось умирать, главным образом, потому, что этого не желал Нумитор, сильно любивший отца. Подражая древним Ларам своей семьи, Прока изъявил было намерение, вместо отправления на остров, умереть под домом, к которому привык, подле Ларов, которых чтил, но Амулий не захотел доставить ему и этой отрады, воспротивился на том основании, что там нет места – все пороги дома, уже в то время давно разгороженного на комнаты и имевшего пристройки, представляют сплошное кладбище предков не столь важных, как царь, а если б и было возможно вырыть там могилу, напр., пробив нарочно для него новую дверь, чтоб не потревожить прежние кости, Проку нельзя посадить под порог его дома по той причине, что смена царя должна составить общее торжество всего Лациума.
Проку можно посадить лишь туда, где сидят испокон веков в срубах прежние цари и храбрецы, – на остров Альбунея.
Прока мужественно готовился сойти в землю без сопротивления, но скорбь все-таки сильно точила его сердце; ему не хотелось умирать насильственно.
– И шумящие водопады Сабинских гор, – размышлял он, – и озера, в которые глядится то золотое солнце, то серебряная луна, и стада на необозримо широких лугах, и прохлада тенистых лесов – все на земле так хорошо, что в неведомом мире у богов и мертвецов едва ли оно лучше...
И старику крепко не хотелось идти в этот мир; он желал бы еще провести много, много дней и ночей здесь, в старой альбунейской усадьбе, любимый старшим сыном, внучатами и другой родней, друзьями, то под платаном на этом камне Ларов, сглаженном в течение столетий дождями и телами лежавших людей так ровно, что никакой искусный работник не мог бы превратить его в более удобную скамью для сиденья с изголовьем для лежанья или упора руки, чтобы облокотиться, то в лесу, где в глухих дебрях находится озеро, прозванное «зеркалом Цинтии»[5].
Эта Цинтия – природа, дочь богов, тогда еще не имела ничего общего с Дианой римлян, ни с Артемидой греков, ни с луной. Цинтия времен царя Проки – то же, что и Веста – не богиня, в смысле небесной женщины, а лишь сила Вечной Сущности, хоть ее и называли богиней, – только не огонь, а вода, сила созидающая, разрушающая, греющая, варящая, прохлаждающая, – опоясывающая землю, – Цинтия есть все то, чем земля украшена, опоясана (cincta): леса, горы, озера, реки, – все что стелется по ней лентами или вправлено в нее, как пестрые дорогие финикийские стекла и бусы египетские, о каких латины тогда знали уже не понаслышке, а имели их у себя, хоть и как великую редкость.
ГЛАВА XIIЛесной царь
Жертвенник Цинтии был подле озера. Престарелый Нессо, друг Проки, служил там жрецом; его величали прозвищем «Лесной царь». Этот сановник Лациума отличался от других жрецов тем, что не имел права, как и весталки, никуда уходить из назначенной ему дебри, с тою разницею, что девочки, отбыв свою повинность в должности жриц огня, через 3-4 года возвращались домой на волю, а служитель Цинтии посвящался жертвеннику на всю жизнь в полнейший аскетизм и одиночество.
Его никто не видал, даже самые близкие друзья, потому что со дня своего посвящения Лесной царь был весь, кроме глаз и рук, закутан в шкуры зверей и шерстяную ткань-дерюгу.
Конец жизни престарелого Нессо был близок, но ожидаемая им насильственная кончина не походила на форму смерти его друга: пастуший царь, Прока, должен был умереть без наложения рук на него, помещенный со всевозможными почестями на то самое седалище из камней, на каком он судил дела своего поселка, а Лесной царь был обязан принять смерть от руки своего преемника.
Цинтии приносилась раз в год кровавая, человеческая жертва, но не иначе, как добровольная, – желающий этого сам вызывался приносить ее.
Это был роковой жребий.
В поселках всегда имелись намеченные к тому сильные молодые люди, которых старшины увещевали и готовили с детства на это, как на подвиг.
К таким принадлежал и теперешний жрец.
Это случилось уже давно, – когда еще Прока был юношею. Его друг, по увещанию старцев, пошел с мужчинами племени в лес на праздник Цинтии и там, провозглашением особой формулы вызвал прежнего жреца на бой, убил у жертвенника, и, помазавшись его кровью, сбросил труп его в озеро, куда гляделась луна, точно в зеркало, сама предлагая, наводя на мысль отождествить ее с Цинтией – Дианой, дочерью небесных сил, богов.
К Нессо таким же порядком раз в год являлась толпа мужчин с претендентом на его должность; в ночной тиши при полной луне раздавался вызов на бой, каменные секиры стучали одна об другую, и хрустели кости побежденного под ударами победителя.
Если б латины считали жизнь свою годами, то Нессо знал бы, что больше 50-ти лет он не видел женщин, больше 50-ти человек принесено им в жертву кровожадной Цинтии при свете луны по человеку в год, потому что он был сильнее горного медведя, с какими ему нередко приходилось бороться в своей дебри тоже один на один.
Долго молодые латины отправлялись на бой с Нессо, как на верную смерть, но с течением времени опасность уменьшалась; каждый из назначенных вызывал жреца на бой все с большею надеждой одолеть его, потому что Нессо старился, хоть и не становился еще дряхлым.
Новая одежда и новая секира, подарки племени ежегодно доставались ему, а все прежнее летело с его головы и плеч в пучину озера вслед за трупом вызвавшего.
Когда Прока приходил навещать своего друга в его одиночестве, приводя жертвенное животное, Нессо жарил для него отборные куски, приносил также мед и лесные ягоды. Прока ложился на длинный гладкий камень и ел, вспоминая с другом минувшие времена общей юности, рассказывая новости последних дней, причем вина они почти не пили.
Недавно Прока был у своего друга, в третий или четвертый раз после праздника наступления весны, сообщил ему о решенном племенем его скором погребении и простился навеки.
Они облили друг друга горючими слезами.
– Скоро сменят и старого Нессо на молодого, – сказал жрец, – всякому свой черед являться в мир и уходить из него. Никому из нас умирать не хочется, но твоя смерть, друг, не ранняя; не раннею была бы и моя. Я, поверь, встречу ее с полною отвагой; так советую и тебе сойти в землю мужественно, без скорбного плача о жизни.
Но царь Прока спокойно расстаться с жизнью не мог; он имел слишком много святого, дорогого, привычного и любимого на свете, чтоб закрыть глаза, отвернуться от всего этого равнодушно, как его друг, проживший целый свой век, от первого появления усов до полной седины, в совершенном аскетизме.
5
Впоследствии у римлян, – Дианы, – «Speculum Dianae».