Никто не возражал.
— Третья причина — мы примем в наше общество нового брата. Он еще не слишком готов, но сие диктуется необходимостью, которая заключается в третьей причине. Четвертая причина прискорбна. Среди нас — предатель. Его имя — Agnus Aureus. Это сделалось явно, и нам удалось раскрыть интригу. Этот малодушный брат скрыл важные письма, которые должен был передать мне. Судя по всему, он возил их в Москву, московским братьям, которые сего имени давно уже недостойны. Куда они попали далее — можно лишь догадываться. В этих письмах упоминается то, о чем должны были знать лишь мы и гроссмейстер. Последнее, что предатель сделает в своей жизни, — ответит на наши вопросы и вознесет молитву Господу. Все вы, братья, давали святую клятву верности, все вы помните ее слова. Тот, кто не сдержал клятвы, обязывается подвергнуться следующему наказанию… Продолжи, самый юный брат, у тебя в памяти клятва еще свежа…
Молодой человек, едва ли двадцати лет от роду, подошел, повинуясь жесту старшего брата, повернулся так, что Александра увидела молодое гладкое лицо, протянул вперед руку в белой лайковой перчатке и заговорил:
— Если я не сдержу этой клятвы, то обязываюсь подвергнуться следующему наказанию: да сожгут и испепелят мне уста раскаленным железом, да отсекут мне руку, да вырвут у меня изо рта язык, да перережут мне горло, да будет повешен мой труп посреди ложи при посвящении нового брата, как предмет проклятия и ужаса, да сожгут его потом и да рассеют пепел по воздуху, чтобы на земле не осталась ни следа, ни памяти изменника!
— Виселица готова. Кинжалы готовы. Брат Vir Nobilis, приведи предателя.
Глава двадцать первая
ЕДИНСТВЕННОЕ СРЕДСТВО
Когда в дом Колокольцевых явился сенатор Ржевский, представился и сказал изумленной хозяйке, что прибыл с визитом к господину мичману Колокольцеву, материнский восторг был таков, что Родьку без малейших попыток оговорок отпустили вместе со столь известной в свете персоной.
Родька сел в экипаже рядом с сенатором, на заднее сиденье — пусть мать видит в окошко! пусть гордится! — а визави оказались Михайлов с Новиковым. Ефимка попросился на козлы — кучер знает столицу, будет рассказывать и показывать.
Ехать было недалеко.
— Вот этот дом, — сказал Родька, показывая в окошко на задние ворота особняка у Обухова моста. — Сюда ночью пришел господин Майков и тут он остался. Я нарочно прохаживался там полчаса, не меньше. Он не выходил!
— Вы оказали нам большую услугу, господин мичман. Теперь мне ясно, кто дурью мается, — заявил Ржевский. — Вот кто, сдается, самочинно произвел себя в Vox Dei. Надо ж додуматься — назвать себя гласом Божьим! Это такой ум измыслил, коему место в бешеном доме… Но одно меня радует — сей «Глас Божий» отчего-то не выносит дневного света, и коли он отправится на Елагин остров, то дождется сумерек. Так что время у нас есть. Если он кашу заварил, то не допустит, чтобы ее без него расхлебывали. Господа, я знаю способ укротить безумца. Возможно, единственный. Сейчас я отправлюсь добывать все необходимое. А вас я прошу отправляться на остров, разобраться, что там творится.
— Нас не пустят, господин Ржевский, — сказал Новиков. — Дам отчего-то пускают, а нас — нет.
— А у вас на лбу, видать, было написано, что вы люди опасные и гости незваные. Тришка, где там дорожный прибор? Напишу еще письмо Елагину — вы-де за госпожой Денисовой прибыли. Из того письма он мог понять, что Сашетта отправилась на остров из дамского каприза, и этот каприз чем-то ей самой опасен. А вы, господа, представитесь ее родней — и дальше сами с ней разбирайтесь, как сможете. Я бы просил говорить с ней господина Новикова — он всем своим видом внушает доверие.
При этом Ржевский внимательно глядел на Михайлова.
Михайлов был задет, что поручение дано товарищу, и одновременно обрадовался, что не придется говорить с бывшей любовницей. Он вдруг понял, что надо ей сказать на прощание какие-то едкие и справедливые слова и забрать перстень, вполне осознавая, что это будет действительно прощанием, без единой возможности новых встреч.
— Да какой из меня дамский угодник, — Новиков вздохнул. — В свете не сыщется человека, который был бы менее удачлив с дамами. Раз в жизни женился — и то, что хуже некуда.
— Господин Ржевский, нет ли у вас знакомцев в Святейшем Синоде — таких, что помогли бы ускорить дело о разводе? — спросил Михайлов. — А то Новиков жену из дому выгнал, как бы она обратно туда не втерлась…
— Знакомцы, конечно, сыщутся, но приготовьтесь к тому, что процедура затянется года на два, на три, — предупредил Ржевский. — Тут мы расстанемся. Я поеду отыскивать ту особу, что поможет справиться с князем Шехонским — да, это именно он. Чаю в течение трех или четырех часов встретиться с ней, даже если придется гоняться за той особой по всему городу. А вы, пообедав, отправляйтесь на Елагин остров. Но перед этим прошу заехать ко мне. Может статься, обстоятельства переменятся, и я пришлю для вас туда записку.
— Хорошо, ваша милость.
Покинув сенаторский экипаж, Михайлов, Новиков, Усов и Родька стали соображать, какой бы трактир осчастливить своим визитом. Оказалось, михайловское «ни то ни се» отродясь в трактирах не бывало, и для него такая вылазка равноценна экспедиции в Африку.
Трактиры было принято называть по городам, и на столичных улицах была представлена едва ль не вся Европа. Насчитывалось их около полусотни — значит, в каждой части всего три-четыре. Шастать в поисках приличного заведения Михайлов не мог: трость, конечно, выручала, но ступня еще не опомнилась после операции. Решили отправиться в ближайший — «Ревельский». Неторопливо пошли туда и от души насладились и щами, и стерлядью, и кулебякой, и даже тем, чего Новикову уж точно есть не стоило, — солониной по-гамбургски, с мускатным орехом, аглицким перцем, лавровым листом и даже корицей. Завершили обед полпивом, — крепких напитков перед экспедицией пить не стали, хотя Родька и рвался испробовать разом все прелести трактирной трапезы.
— Истинный обед, — похвалил Новиков, гладя себя по животу. — Теперь бы еще вздремнуть.
— Изволь — наверху есть комнаты, — отвечал Михайлов. — И это будет самое разумное, что мы сейчас можем сделать.
Михайлов был сердит — он не желал еще раз встречаться с Александрой, а встреча была неминуема. Однако, когда Новиков, уловивший его недовольство, предложил сделать иначе: Михайлова доставить по дороге в его жилище на Васильевском острове, чтобы девочки наконец увидели отца, а самому с Ефимкой ехать за госпожой Денисовой, в капитане второго ранга вскипело упрямство.
— Успею с ними повидаться, когда нога заживет, — буркнул он. — Тебя одного отпускать — ты там по простоте своей чего натворишь! Елагина изобразишь с кривой рожей, да ему же эту рожу и подаришь, я тебя знаю!
— Сходи, брат Ефимка, поищи извозчика, — не желая продолжать перепалку, сказал Новиков. — Сейчас, благословясь, к Ржевскому съездим, а оттуда — на Елагин.
Но извозчик нашелся не сразу, и Михайлов, чтобы скрасить ожидание, позволил себе-таки стакан красного вина — как клялся трактирщик, неподдельного бордо, прямиком из Парижа. Но кислятина оказалась первостатейная!
Потом Михайлов еще придумал, как оттянуть путешествие на остров. Он вспомнил, что нужно поменять повязку на ноге. И, когда явился старенький извозчик, все поехали к Колокольцевым, прикладывать к заживающей язве новый мешочек с торфяным мхом.
Новиков, предвидя, что на острове придется задержаться, попросил несколько таких мешочков и сунул их в карман, кроме того взял на всякий случай скрученные льняные бинты. А потом пошел в детскую — только его и видели. Зато слышали издали хохот и прыготню мальчиков, с которыми он затеял какие-то буйные игры.
Михайлов, обычно фыркавший, когда Новиков произносил «детки», на сей раз был, кажется, доволен. А если бы совершилось чудо — Нева вдруг вышла из берегов, или снег в июле выпал аршинным слоем, он бы вздохнул с облегчением: есть формальный повод не ехать на Елагин и не вызволять оттуда взбесившуюся госпожу Денисову.