Все прошло по плану. Выехав железнодорожным обозом в Двинск, мы просидели там среди сварки и ржавчины до апреля. Успешно вернулись в Гаджиево. Пережили смену командира. Так же успешно через две недели срулили в учебный центр в Палдиски. В краю горячих эстонских парней мы застряли почти на три месяца, попутно с учебой выкрасив и отремонтировав все вокруг. Новый командир фанатично стремился в море, мы не очень, но его должностной энтузиазм «заражал» деятельностью и нас, приходилось скрипеть, но возвращаться к реальной жизни. А посему после Палдиски завертелась кутерьма: экипаж передали из одной дивизии в другую, мы с ходу запрыгнули на корабль, выходы в море чередовались со сдачами и приемами корабля. Неделя моря, неделя берега и камбузных нарядов. К годовщине своей службы я тем не менее наплавал чуть более месяца, тогда как мои одногодки готовились идти кто во вторую, а кто и в третью автономку. Потом-то я их нагнал, а тогда…
В один из перерывов между сдачами и приемами корабля я осуществил воссоединение с семьей. Уезжая на Север, я оставил жену на пятом месяце беременности дома, в Севастополе, и за год виделся с ней два раза. Сначала когда родился сын, а потом на майские праздники вырвался на несколько дней из Палдиски. Одинокая жизнь порядком поднадоела, да и мужской организм требовал женского присутствия. Встретив некоторое сопротивление семейства жены, я не без труда выписал супругу с дитем в Гаджиево. Благо, хотя у меня еще и не было квартиры, но друг детства оставил мне свою, на пару лет, с мебелью и остальными причиндалами, о чем я уже писал.
Все складывалось как нельзя лучше. Семья рядом, служба сносная, все путем! Но флот не был бы флотом без всевозможных каверзных изюминок. Заступив в один из вечеров дежурить в исключительно лейтенантский наряд на камбуз, я неожиданно утром был заменен. Прилетел такой же лейтенант Скамейкин, отобрал халат и повязку и сказал, что меня срочно вызывают в казарму. В казарме командир строго и конкретно указал: в море на трое суток с экипажем Тимоненко, стрельба торпедой с якоря, у них заболел управленец. Туда и обратно. Отход в 20.30 из Оленьей губы. Сейчас домой, собраться, отдохнуть, обняться с женой и в 19.00 на «скотовозе» убыть в Оленью.
Понять дальнейшее невозможно, не понимая, что есть «скотовоз». Это песня! Военно-транспортная. Как показывает практика, высшие и высокие чины из флотского командования, хотя и растут со всеми из одного огорода, все остальное офицерство, а тем паче мичманов почитают за быдло. Грубо, но верно. Поэтому для передвижения личного состава между базами (аотГад-жиево до Оленьей губы примерно 17 километров) утром и вечером идут машины, бортовые «КамАЗы». А теперь представьте: как называть транспортное средство, если в январе на сто человек дают два «КамАЗа» под брезентовым тентом. Думаю, «скотовоз» — это еще мягко сказано! Так и едет народ со службы и на нее: впереди беленький автобус «пазик» — для белокостного штаба, а за ним два-три раздувшихся «скотовоза» с прочими плебеями. Правды ради скажу, что где-то к концу 80-х «скотовозы» заменили на «КамАЗы» с кунгами. Там, конечно, потеплее, но и людей вмещается в два раза меньше, то есть давка покрепче.
Вот на таком транспорте мне и надо было убыть в Оленью губу. На мое счастье, подавляющая масса подводников живет в Гаджиево, отчего обратно в Оленью машины идут полупустые, почти порожняком. Как образцовый и исполнительный военный я с блеском выполнил приказания командира: отдохнул, поспал, облобызал жену и сына и без десяти семь стоял у места посадки, около поста ВАИ. По какой-то прихоти судьбы подогнали кунги (в ту пору редкость), народа было немного, вбрасывания не случилось. Все чинно расселись и поехали. Через полчаса были на месте. Маленький нюанс: открыв дверь кунга можно просто выпрыгнуть на остановке, а можно вставить специальный железный трапик в два паза, спуститься цивильно и с достоинством. Вот это самое достоинство меня и подвело! Сидел я крайним у двери, остановились, подхватил я этот цельносваренный трап и вставил в пазы. Но в один не попал и не заметил этого. Ступил на него и начал спускаться. Меня одного он, скорее всего, выдержал бы, но на беду сразу за мной на него ступил семипудовый, кровь с молоком мичман. Трапик сник, хрустнул и обломился.
В итоге, на моей правой ноге, точнее на ее лодыжке, оказались: злополучный трап плюс веселящийся от неожиданного падения монументальный мичман. Больно было, не описать. Выбравшись из-под мичмана, я прыгал минут пять, подвывая и похрюкивая. Постепенно боль притупилась, но на ногу можно было наступить только чисто условно. Путем подскоков и подвываний я кое-как добрался до пирса. Доложился по «Каштану» о прибытии и на одних руках спустился вниз. В центральный пост, хочешь не хочешь, заходить надо. Командиру представиться. Тут мне сразу не понравилось. Командир, кавторанг Тимоненко, будущий адмирал и комдив, вместе с старпомом Свет-ляковым, моим будущим командиром, разносили в пух и прах какого-то мичмана. Старпом визжал как заведенный, командир угрюмо кидал резкие, рубящие фразы. Меня мимоходом оприходовали, выслушали и отправили к командиру дивизиона. Получив каюту, шконку и очередной словесный «урок мужества» со стороны комдива раз, я поплелся в отсек. Старшина отсека успокоил меня, просил не удивляться, так как у них в экипаже все построено на тактике террора и крика. Да и у комдива прозвище — Витя — разорви сердце, и этим все сказано.
В море вышли вовремя. На второй день нога моя распухла, посинела и пожелтела и упорно не позволяла на себя наступать. Корабельный доктор, такой же лейтенант, осмотрев злополучную лодыжку, посоветовал попить анальгин, перетянул ногу эластичным бинтом и написал направление в госпиталь по приходу в базу. Все. Да большего он и не мог. Трое суток нога ныла и постреливала. Хохмочка началась позднее. По возвращении. Пришли в субботу, ближе к обеду. Стояла мерзковатая погода, моросил по северному поганенький осенний дождик, из числа тех, которые не выключаются сутками. Закидав в портфель пожитки, я заковылял на выход. Не тут-то было! Центропост обернулся для меня полнейшим тупиком. Командр Тимоненко легким барским движением мизинца остановил мои неуклюжие попытки вылезти в верхний рубочный люк, и не обращаясь ко мне, сказал старпому:
— Александр Иванович, этого умника на берег не спускать. Завтра он уходит с нами на контрольный. Потом автономка. Вопрос решен. Пусть симулирует на борту корабля.
Светляков вперился в меня и развизжался (что умел, то умел!):
— Сдать удостоверение личности, ботинки! Комдив, отнять у него штаны! Запереть в каюте! Выставить вахтенных! Выход лично вам даже на пирс запрещаю! Ни шагу с корабля!
Я опешил. Такого фонтана я не ожидал, зная, что доктор о состоянии моей ноги командиру доложил. Тимоненко, судя по всему, решил, что военные кости срастаются по приказу. Так или иначе, но через ЦП наверх я выйти не смог. Спустившись вниз, я уселся на пульте и прикинул перспективы. Продаттестат на трое суток мне не выписывали. Приказа на прикомандирование дивизия не оформляла — договаривались кулуарно. То есть официально на корабле меня просто не было. Значит, надо бежать.
На свет божий я выполз через люк 5-бис отсека и перебежками проник в ограждение рубки. На мою беду, Тимоненко вынес свое барское тело на пирс и неторопливо гулял туда-обратно, не обращая внимания на дождь. Я залег и стал ждать. Ждал четыре часа. По моим предположениям Тимоненко был мокр насквозь, но с пирса не уходил, только периодически вызывая к себе кого-нибудь с корабля. Вымачивал беднягу и отпускал, видимо, получая от этой процедуры чисто садо-мазохистское удовлетворение. Через четыре часа его вызвали к телефону, и я наконец смог отхромать подальше от пирса с максимально-возможной для меня скоростью. Зная военную организацию, я абсолютно не сомневался в том, что вызывать из дома меня будут настойчиво и неоднократно. Поэтому решил отгородиться от такой напасти официально и взять справку в госпитале. Госпиталь, совсем кстати, был по дороге домой. В приемном покое сидел майор-медик и скучающе листал журналы. Выслушав меня, майор глубокомысленно осмотрел ногу, похрустел костяшками пальцев, подумал и спросил: