Так прошла неделя. Наконец на очередном сеансе связи был получен приказ следовать в какой-то полигон, где всплыть, ссадить замкомдива на буксир, для пересадки того на другой корабль, а самим следовать в базу, к родному пирсу. Известие это весь экипаж встретил, как всегда, очень радостно, подустав от порой безграмотных и не прекращающихся «войн», а уж замполит — чуть ли не со слезами на глазах, понятно, по каким причинам. И вот перед самым всплытием комдив три, славный капитан 3 ранга Голубанов, запросил добро продуть гальюны перед тем, как следовать на базу, да и для лишней отработки личного состава. Добро было получено, и «короли говна и пара» бодро принялись за дело.
Тут надо сделать небольшое пояснение. В основном для людей, мало знакомых с высокотехнологичным методом отправления естественных надобностей в подводной лодке. Разумеется, мало кто на суше задумывается над тем, почему все, что исторгает наш организм в унитаз, сливается бесследно, и остается киснуть, только если забилась труба. А дело в элементарном знании физики в рамках курса средней школы. Канализационные трубы проложены под землей, и все что мы льем в раковины и унитазы, сливается водой, естественно текущей вниз и захватывающей с собой все, что попадется по пути. А вот под водой, в подводной лодке, давление атмосферное, а за бортом, допустим, при глубине 50 метров, давление целых 5 атмосфер. И если предположить, что, как дома, ты нажал слив, то под силой забортного давления, которое гораздо выше атмосферного, вода просто ворвется в корабль. А потому и гальюны на подводной лодке устроены совсем по-другому, нежели над водой. Если говорить упрощенно, то гальюн на лодке представляет собой здоровенную бочку, на которую сверху пришпилен унитаз. И есть в этой бочке точка входа фекалий, то есть тот самый унитаз, и точка их выхода, она же забортный кингстон, или по-сантехнически — просто клапан. Так вот, когда личный состав, интенсивно «выдавливая из себя негодяя», заполняет эту самую бочку отходами своего организма доверху, ее и необходимо продуть за борт, совсем неэкологично развеяв дерьмо человеческое в глубинах океана. А чтобы все это ушло за борт свободно и без остатка, надо его просто выдавить давлением, которое будет больше, чем забортное. Для этого в бочке открывают забортный кингстон, потом через специальный клапан подается воздух под высоким давлением, и все успешно выбрасывается за борт. А чтобы эта адская смесь воздуха и дерьма не шарахнула в отсек через унитаз, то на нем тоже установлен клапан, сделанный в виде педальной захлопки, которая всегда закрыта. Пришел, подумал о высоком, напрягся, выдавил безобразие из своего бренного тела, отмотал пипифакс… Короче говоря, весь процесс ничем не отличается от берегового, кроме невозможности задымить сигарету, восседая на нержавеющем унитазе. И еще вместо кнопки на бачке у флотского унитаза внизу педаль. Нажимаешь — под весом твоего тела захлопка открывается, и все твои нечистоты смываются водой. Убираешь ногу — захлопка плотно прикрывает унитаз. Все. Вроде ничего особенного. Но грамотный корабельный офицер, находясь в морях, перед тем как спустить пгганы, всегда сначала взглянет на манометр, установленный тут же, в гальюне, за дверцей сзади унитаза. А показывает он давление в этом самом говенном резервуаре. И опытный подводник, зайдя в гальюн по острой, да и не особо острой надобности, а тем более в море, обязательно сначала взглянет, а не осталось ли в баллоне какое-то остаточное давление, после его продувания…
Тем временем трюмные свое дело сделали, наполнив попутно отсеки чуть заметными пахучими миазмами, а на корабле неожиданно, гораздо раньше обещанного, объявили тревогу на всплытие. Поскольку обед естественным образом перенесся на более позднее время, а замкомдив собирал вещи и ему уже было глубоко по барабану, чем занимается вымотанный донельзя замполит, то и Николай Иванович расслабился. Он почуял, что его спустили с крючка и что скоро его страдания закончатся. А значит, можно и даже нужно предварительно подкрепиться для поднятия духа. И замполит, впервые за неделю, не отправился по тревоге в центральный пост, а, бросив в каюте фонарик, зачетные листы и даже ПДУ, рванул вниз, на камбуз, снимать праздничную пробу.
Исаев же, побросав в походный чемоданчик свой нехитрый «полковничий» скарб, решил напоследок устроить не просто всплытие, а учебнотренировочное аварийное всплытие. Это когда все балластные цистерны продуваются сразу, корабль пробкой выскакивает из воды, и все, что не очень закреплено, успешно вываливается на палубу, бьется, разливается и все прочее. Так, мелочь, а приятно, да еще и без предупреждения, чтоб служба медом не казалась. Ну и устроил! Весело! В общем-то ничего особенного, лично мне такое всплытие даже нравится, а вот у замполита, с уже изрядно переполненным на камбузе желудком, это мероприятие, которое было для него в новинку, вызвало некий нервный стресс. А как известно, нервное состояние в первую очередь передается желудку. Попросту говоря, как только закачался крейсер на поверхности водной глади, Николая Ивановича пробрало. Снизу. Да так крепко, что понесся он с нижней палубы в свой офицерский гальюн с прытью, для его возраста совершенно невероятной, и даже со спринтерской скоростью успел заскочить в свою каюту за личным пи-пифаксом. Простой российский трюмный матрос Нурмангалиев, наводивший порядок в офицерском гальюне, едва успел отскочить в сторону, когда вихреподобный замполит ворвался в умывальник и, нырнув в гальюн, хлопнул задрайками и щелкнул флажком «Занято». На беду политрука, матрос Нурмангалиев, неплохо разбираясь в своем трюмном хозяйстве, очень слабо знал великий и могучий и обладал минимальным словарным запасом, которого хватало для того, чтобы выразить не что-то конкретное, а, скорее, эмоциональное.
— Тащ… тащ, билят! Тащ… тавлений… тавлений баллона, билят такой… Не трогай нога… Не надо, билят… Совсем плохо будет, билят!
Восседающий же на унитазе Николай Иванович на этот непонятный для его уха речитатив за переборкой внимания не обращал. Вместе с его фекалиями вниз уходила вся нервотрепка последней недели и замполит блаженно улыбался, подслеповато щурясь и разглядывая кремальеры переборочной двери гальюна. Наконец источник иссяк, и замполит из нирваны вернулся на грешную землю.
— Что ты там кричишь, Нурмангалиев?! Иди своим делом занимайся, а не торчи тут на офицерской палубе.
Нурмангалиев, который все понимал и просто ответить не мог, приказ уходить понял сразу, и четко отмаршировав на среднюю палубу, доложил командиру отсека капитан-лейтенанту Никитосу:
— Тащ капленант… щаз… билят… говнища, билят, полетит… вонятотсека, билят, будет… зама гальюн ушел быстро очень, билят… ничего не слушает, чурка деревянный, совсем…
Никитос сразу сообразил, о чем идет речь, рванул было к гальюну, но опоздал.
Николай Иванович, тщательно подтерев задницу, встал, оправился, подтянул штаны и, нагнувшись над унитазом, дабы проверить качество смыва, нажал ногой педаль… На свою беду, замполит ворвался в гальюн со своим мощнейшим позывом, отпихнув трюмного, до того, как тот успел стравить остаточное давление с баллона гальюна. А когда замполит, наверное, не подозревавший об особенностях эксплуатации самого тривиального, но тем не менее военно-морского унитаза, нажал педаль, ему в лицо со страшной силой влепило не только его собственное дерьмо, а также и все, что оставалось в баллоне гальюна после продувания. Причем в виде мелкодисперсной взвеси, плотно покрыв симпатичненьким коричневым слоем не только Николая Ивановича, но и все стенки гальюна…
Что прочувствовал бедняга замполит, мне судить трудно, да и спрашивать его потом об испытанных ощущениях никто из офицеров не решался, но вот снаружи… Вентиляция гальюна оказалась открытой, а потому уже через пару минут в 5-бис отсеке каждый носом почуял дерьмовость ситуации, и до такой степени, что начало резать в глазах. По видимому, впавший от свершившегося в полнейший ступор замполит минут пять никаких признаков жизни в гальюне не подавал, не издавая никаких звуков. Тишина становилась уже напряженной, когда, не терявший бодрости духа, матрос Нурмангалиев изрек: