Обстановка располагала к откровенности, и я осторожно спросил: не жалеет ли Карп Осипович, что жизнь сложилась вот так, как есть?
«А чё жалеть, жили как христиане…» Но, может, жалеет, что встретились с «миром», что жизнь, от которой они хоронились, подвинулась к ним вплотную? «Да нет, Василий Михайлович, за семь лет ничего дурного от людей не претерпели. Благодарение Богу — только хорошее познаем». Из разговора выяснилось, что Лыковы опасались «гоненья на христиан». Облик боярыни Морозовой давал им сейчас реальную картину такого гонения. Но ничего подобного с ними не произошло. Сначала озадаченные дружелюбным отношением «мира», сейчас Лыковы принимают дружелюбие это как должное. Не переставая трудиться, во многом они полагаются на помощь геологов. Картошку, например, в этом году, несмотря на угрозу близкого снегопада, копать не спешат, дают ей дозреть в бороздах. Знают: обещали геологи прийти помочь, значит, придут обязательно. Геологи снабжают Лыковых солью, крупой (в этом году убедили перестать печь картофельный хлеб и взять в подарок мешок муки), снабдили геологи их одеждой, житейским инвентарем. Установка «помочь всем необходимым, ни к чему не принуждая», соблюдается неукоснительно. За семь лет на буровом участке сменилось несколько мастеров, но отношение к Лыковым, как к людям, попавшим в беду, стало традиционным. Об особом расположении к «подшефным» Ерофея Сазонтьевича Седова я немало уже говорил. Он навещает Лыковых регулярно зимою и летом.
В этом году ему предложили повышение по службе с работой на другом участке. Отказался: «Бросить Лыковых не могу».
И дело не только в материальной помощи. Лыковы явно нуждаются и в общении. Не довольствуясь редкими «гостеваниями» людей, старик с дочерью ходят сами в поселок. И если для Агафьи каменистый пятнадцатикилометровый путь с глубокими бродами через реку нетруден, то человеку с возрастом за восемьдесят этот путь — немалое испытание. И все-таки Карп Осипович идет да несет еще мешок с гостинцами для геологов — картошку и кедровые орехи…
В некоторых письмах ко мне есть беспокойство: не одолевают ли Лыковых после «всесоюзной известности» любопытные? Вопрос законный, но умозрительный. Действительно, несчастьем было бы паломничество любопытных.
Но есть для хождения сюда препятствие очень надежное — удаленность и недоступность. Редкая лодка из Абазы доберется в верх Абакана. Для праздного любопытства небезопасно и очень накладно нанять сюда лодку с проводником.
Есть путь самолетом до поселка геологов. Но это не рейсы «Аэрофлота». На самолет можно сесть только с разрешения начальника геологической партии, а с ним мы в самом начале договорились о жестком «фильтре». Ситуацию эту три года назад подробно в Таштыпе обсудили мы также с секретарем райкома партии Кыжинаевым Афанасием Ивановичем и договорились: только с его разрешен™ самолет возьмет в поселок кого-либо, кроме геологов.
С момента публикации в нашей газете у Лыковых побывало считанное число людей: писатель Л. Черепанов, врач и художник из Красноярска, языковеды из Казани, лесные пожарные, сделавшие прирубок к избе. Те, кто тут побывал, не только не принесли какого-нибудь беспокойства «аборигенам», но во многом им помогли, оставили по себе хорошую память.
В последнем разговоре, позволявшем задать серьезный, главный вопрос, я спросил, что будет, если один из живущих в избе умрет.
Старик ответил, что он умирать собирается тут. Судьба же Агафьи волнует его серьезно. Он понимает: житье одной в тайге невозможно. Уход в «мир» тоже представляется ему немыслимым — «по нашей вере это не можно». Выход старику виделся в залучении сюда какого-либо единоверца, но жизнь показала: надежда эта несбыточна — нет желающих лезть в таежную нору.
После газетной публикации объявились на Алтае у Лыковых родственники-староверы. Один из них приезжал Агафью и старика навестить, звал к себе на житье. Этот вариант устройства Агафьи старик из вида не упускает. Дав мне адрес, он попросил написать родственнику: «Мудро о житье расспросите, не будет ли оно утеснительным для Агафьи».
На том и закончился разговор…
С возвращением из тайги Ерофея и Николая Николаевича теперь уже Агафья развернула свиток с «Боярыней Морозовой». Я опять давал объяснения, разглядывая детали картины через очки. Карп Осипович очками заинтересовался, попробовал сам посмотреть и с удивлением обнаружил, что видит «баско» (хорошо то есть).
«Так я пришлю вам очки!» Старик застеснялся: «Штука-то поди дорогая?»
Агафья на расспросы, что ей прислать из Москвы, замотала головой — все есть! Но тут же украдкой подала две черные пуговицы и клубок красных ниток — «такие бы надо…». «Зачем тебе красные нитки?» Вместо ответа Агафья достала из туеска искусно плетенный из черных и красных ниток узорчатый поясок. Оказалось, поясками Агафья одаривала поварих, привечавших ее в поселке…
Сердечные отношения с Лыковыми для меня родили проблему. При первом знакомстве украдкой я делал снимки, преступая нетерпимость старика и Агафьи к фотографическим «машинкам». Теперь при сложившихся отношениях направить на них фотокамеру означало бы разрушение доверия. И я искушению не поддавался — снимал лишь избенку, коз, тайгу, огород…
Попрощавшись с Лыковыми, мы решили навестить брошенную теперь верхнюю избу. Тропа до нее альпинистского мастерства не требовала, но была не из легких. На полянках возле тропы сушились сено и веники, припасенные козам. А выше то и дело попадались следы зверей.
Брошенное «поместье» встретило нас тишиной. Дверь в жилище была подперта. Пройдя, как в баню, в низкий дверной проем, мы оказались в уже знакомых по прежним приходам потемках. Кое-что из утвари тут еще оставалось. И все источало неистребимый «лыковский дух» — смесь запахов дыма, непроветренного жилья, кислого варева, сыромятной кожи и старой одежды…
Мы подперли, как было, дверь и прошлись по пустынному огороду, по уже зараставшим дорожкам. В тишине был слышен торопливый бег воды по камням. Минут десять перед уходом постояли мы у ручья.
По воде плыли желтые листья, птица оляпка жизнерадостно приплясывала на камнях. По следам и помету Ерофей определил: «поместье» уже навещают медведи и кабарга — тайга начала поглощать понемногу все, что было у нее отвоевано неустанным трудом, случайной жизнью, теплившейся тут сорок лет.
Фото из архива В. Пескова. 2 октября 1985 г.
Полярный странник
(Окно в природу)
![Полное собрание сочинений. Том 16. В час высокой воды _30.jpg](https://litlife.club/books/263741/read/images/_30.jpg)
В поисках гнезд гаги мы шли по острову в Белом море. Все живое уступало дорогу или затаивалось, и только одна птица вела себя вызывающе смело, даже задиристо. Провожая нас над тропой, она взмывала вверх и с криком пикировала, чуть-чуть не касаясь кепки на моей голове. Это была полярная крачка, небольшая сизо-серая птица с красным клювом, красными лапками и черным чепчиком.
Все полярные крачки смело защищают свою территорию. Когда их много, даже белый медведь приходит в смущенье и убирается восвояси, провожаемый атакующей братией. Спокойные, тихие утки гаги селятся рядом с крачками, под их прикрытием выводят птенцов.
Крачки — птицы нередкие. Селятся повсюду, от Балтийского побережья до самой Чукотки. Быстро в относительно теплое время выводят птенцов. В конце июля — начале августа они уже покидают наш север. Куда же они направляются? К берегам Антарктиды!
Среди птиц много летунов на дальние расстояния. Три с половиной тысячи километров пролетают с севера к месту зимовок гуси. Аистов, выраставших где-нибудь в Белоруссии, я снимал южнее экватора. Но полярная крачка — рекордсмен среди птиц-путешественников. Ее путь от гнездовий к зимовкам — 20–25 тысяч километров: Арктика-Антарктида. Расстояние это птицы преодолевают дважды в году — туда и обратно.
Пути миграции птиц постоянны. Они складывались тысячелетиями под влиянием климата, рельефа земли, береговой линии и техники перелетов. Парящие птицы, например аисты и орлы, пользуются восходящими потоками теплого воздуха над землей и летят в Африку, огибая Черное и Средиземное моря. А перепелки с интенсивной работой мышц при полете выбирают наикратчайшую линию. В перелете над морем, где не сядешь подкрепиться, передохнуть, расходуется сразу много энергии. И перепелки запасают ее около Черного моря — интенсивно кормятся и неохотно летают. В горных барьерах птицам известны проемы, и они устремляются в них на пролетах, как вода в щербину плотины.