— Грех, мамынька, вам так говорить. Сами нас с Ванюшкой иконой благословили, опомнитесь, мамынька. — Наталья с трудом удерживалась от слез.
— Бог простит нашу бедность, — не слушая дочь, наступала Лопатина. — Будут деньги, попы за нас молиться станут. Замолим грехи, покаешься, бог простит.
![Путь на Грумант. Чужие паруса ris0012.jpg](https://litlife.club/books/263056/read/images/ris0012.jpg)
— Мамынька, — все еще не веря, закричала девушка, — опомнитесь! Что люди скажут!
— Еремей Панфилыч рты позатыкает.
Наталья опустилась на скамью. Долго, шевеля губами, смотрела она на почерневшую от времени икону. Вытерев глаза уголком платочка, девушка твердо сказала матери:
— Не согласна я, мамынька, даже слов ваших слушать. Я Ивану Химкову обещание дала — за него и взамуж пойду.
— Супротив материнского слова не пойдешь, — рассвирепела старуха, — у меня разговор короткий, как скажу, так и будет.
В смятении Наталья поднялась к себе в горенку и в чем была, не раздеваясь, бросилась на постель. Дотемна лежала она, не шевельнувшись, с открытыми, ничего не видящими глазами. Словно сквозь сон слышала девушка, как возилась в кухне Аграфена Петровна: топила печь, ставила тесто, переставляла горшки… Потом зазвонили в церкви, внизу затихло.
Старуха нарядилась в праздничное платье, напялила шубу, повязала платок.
— Наталья, — громко позвала она, — я в церкву иду, замкнись!
Голос матери заставил очнуться девушку. Когда хлопнула дверь и затихли скрипучие на морозе шаги, Наталья быстро собралась и выбежала на улицу. Возвратилась домой она радостная, довольная и сразу же улеглась спать.
Аграфена Петровна долго стучала у дверей.
— Ты что, оглохла, что ли? — войдя в дом, набросилась она на дочь. — Чуть дверь не сломала стучавши. Мороз–то не свой брат.
— Заспала, прости, мамынька, — смиренно оправдывалась девушка, притворно зевая и будто со сна протирая глаза.
— Ну, иди, с петухами, дура, в кровать завалилась, иди досыпай. Других–то насильно в такую рань не уложишь, — ворчала мать.
Скинув шубу, Аграфена Петровна принялась прятать подарки Окладникова, заглядывая в каждый кулечек, разворачивая каждый сверток.
В дверь постучали.
«Кого это бог не впору несет?» — подумала она, торопливо набросив скатерку на большой окорок.
— Ефросиньюшка, ах, боже мой, вот уж кого сегодня не ждала! — затараторила она, притворясь обрадованной. — Входи, входи, милая.
Это была стряпуха Корниловых, давняя подружка Лопатиной. Отряхнув снег с белых узорчатых валенок, гостья с таинственным видом подошла к Аграфене Петровне, расцеловалась. Зорким оком окинув кухню, она сразу поняла — хозяйка разбогатела.
— Дочка дома ли?
— Дома, спит, поди.
— Тес, — зашипела Ефросинья, — тайное хочу сказать, по дружбе, мать моя, упредить.
— Тайное? — Аграфена Петровна всполошилась. — Говори, Ефросиньюшка.
Кухарка, притянув голову приятельницы, зашептала в самое ухо.
— Твоя–то Наташка к нашему хозяину Амосу Кондратьевичу прибегала, плакала. Говорила: ты ее, мать моя, сильем за купца Окладникова выдаешь.
— Ах, проклятая девка!
— Тес, — опять зашипела Ефросинья, — молчи, услышит Наталья — не миновать беды.
— Сказывай дале.
— Христом богом девка твоя кормщиков мезенских просила с собой ее взять. Хочу–де в Слободу, слово Ванюшке Химкову дала. Кормщики через два дня в обрат едут.
— Берут ее кормщики?
— Берут, посулились.
— Что же делать?
Аграфена Петровна, схватив платок, бросилась к дверям. Ефросинья поймала ее за подол.
— Ну и горяча ты, мать моя, поспешишь, дак ведь людей насмешишь. Видать, крепко девка задумала, от своего не отступит. Откройся мне, Аграфенушка, поведай, как и что. Вместе подумаем, авось и толк будет.
Приятельницы долго шептались, ахали и охали.
— Ну, мать моя, дело стоящее. В таком разе и словом поступиться можно. Грехи наши, ах, грехи, все послаще да получше хотим… Пожертвуй на бедность, Аграфенушка, я помогу, уж такое тебе посоветую.
Аграфена Петровна, развязав уголок цветного платка, достала золотой десятирублевик.
— Бери, Ефросиньюшка, Еремей Панфилыч одарил. А как дело сделаем, будь в надеже, не забуду.
Спрятав деньги, кухарка снова что–то зашептала на ухо Лопатиной.
Аграфена Петровна время от времени кивала согласно головой.
— Ну, кажись, все обговорили, — поднялась гостья. — Наталье ни слова — это перво–наперво. Время не теряй — завтра все свершить надо.
— Спасибо, Ефросиньюшка, спасибо, — благодарила Лопатина. Приятельницы снова расцеловались. — Я к самому–то утречком побегу, а там как скажет. На вот орешков еще кулечек, пряничков прихвати.
Старухи распрощались вполне довольные друг другом.
Глава пятая
КУПЕЦ ЕРЕМЕЙ ОКЛАДНИКОВ
К вечеру в городе Архангельске занялась пурга. Ветер посвистывал в голых ветвях заснувших на зиму березок, неистово кружил белые хлопья и, наметая сугробы, нес по пустынным улицам тучи снежной пыли. Ветер с воем врывался в дымовые трубы, выхватывая из топившихся печей снопы огненных искр, и яростно швырял их в темноту, на притихший город. Он уныло гудел под куполом недостроенной громады Троицкого собора, без устали перекатывал по площади прошлогоднее, разлохмаченное воронье гнездо.
В двух окнах нового окладниковского дома, что на Соборной улице, мутнел свет. В малых покоях Еремея Панфилыча, потрескивая, горели оплывшие свечи. За окном бушевала вьюга, а здесь, в горнице, было душно от топившейся большой изразцовой печи. Окладников, в шелковой рубахе с расстегнутым воротом, беспоясый, сидел, облокотясь на стол и подперев голову руками. Босые мозолистые ноги с изуродованными кривыми пальцами покоились на мягкой медвежьей шкуре Купцу жарко; полуседые волосы растрепались и свисали взмокшими прядями на лоб.
Не раз и не два прикладывался Еремей Панфилыч к большому граненому стакану с крепкой водкой. На душе его смутно, невесело. После разговора с Аграфеной Петровной, казалось бы, радоваться только: добился человек своего. А вышло не так. Из головы не выходили слова Лопатиной: «Ключницу–то свою, економку Василису, из дома вон. Негоже невенчанную девку–распутницу при себе держать… Слых–то в городе есть… Не приведи господь, прознает Наталья, тады не взыщи…»
И он тогда же накрепко положил в своем сердце развязаться с девицей.
Терзаясь недобрым предчувствием, рядом с купцом сидела ключница Василиса в ярком цветастом сарафане. Нежное продолговатое лицо ее было бледно. Глаза, черные, жаркие, обведены темными тенями.
Еремей Панфилыч искоса взглянул на Василису. Что–то похожее на жалость шевельнулось в его душе. Но тут же перед глазами встала Наталья.
— Для ради того, как я жениться задумал, — нарочито грубо сказал он, отвернувшись, — м–м–м… — Купец проглотил слюну, жирный подзобник колыхнулся. — Лопатину Наталью седни сватал…
Василиса ничего не ответила. Она сидела, скрестив на груди руки, низко склонив голову и как–то странно покачиваясь.
— Ну, ну, — уже мягче, с беспокойством сказал Окладников, снова взглянув на девицу, — не брошу тебя… А вместях нам боле не быть.
— Воля ваша, Еремей Панфилыч, — едва слышно прошептала Василиса, — а только… вспомните свои слова: богом ведь клялись, как из петли–то меня вынули.
Василиса выпрямилась, их взгляды встретились; купец не выдержал, опустил глаза…
Помнил Еремей Панфилыч, все хорошо помнил, хоть и больше трех лет прошло. Ездил он однажды в Москву, в пути прихватила непогода, и довелось ему переждать злую пургу под Ярославлем в графской усадьбе. Разорившийся аристократ, узнав про богатого купца, показал ему Василису и предложил купить ее. Запросил он непомерно высокую цену — пятьсот рублей. По прихоти помещика крепостная девица получила хорошее воспитание, обучилась французскому языку, играла на клавикордах… В шестнадцать лет она стала наложницей графа.
Загорелся Еремей Панфилыч, взглянув на Василису. Высокая, грудастая, статная, она сразу покорила его сердце. Не торгуясь, не сказав ни слова, купец выложил деньги. Но девица оказалась непокорливой: в ту же ночь она наложила на себя руки. Перепугавшийся Еремей Панфилыч едва успел вытащить ее из петли.