В спальне Ольги, маленькой и душной, над комодом висел портрет Виктора Павловича, мужа ее. Кто был Виктор Павлович? Где он находился? Трудно было ответить на этот вопрос. Что он существовал реально — не было сомнения. Лицо его на портрете, полное и гладко выбритое, с очками на коротком носу, было такое настоящее, плотное, уверенное, какого не выдумаешь. Он, хотя и висел на стене, но казался жизненнее и крепче ходящей под ним живой Ольги.
Он занимался подрядами и, хотя она неясно понимала, что означало это дело, но уважала его. И когда речь шла о муже, в лице ее появлялось неизменно напряженное внимание и серьезность. Ничем, никогда не был он виноват перед него. А с тех пор, как стал брать большие работы и надолго уезжать в сибирские города, это чувство безупречности его еще усилилось в ней, и вместе с тем чувство вины перед ним. И женой его стала Ольга, именно чтоб не быть виноватой. Когда он спросил ее об этом, и она увидела его смущенное и покрасневшее лицо, увидела, как он, всегда спокойный и самодовольный, принял неудобную, напряженную позу, склоняясь к ней, сидевшей на садовой скамейке, она сразу поняла, что необходимо скорей освободить его от этой напряженности, вернуть ему самоуверенность. Когда родные спрашивали, правда ли, что она любит его, Ольга отвечала, что ей неловко обидеть его отказом. И с каждым днем нарастало чувство обязательства за его внимание. Сначала жили в его имении по соседству с усадьбой, где она выросла, — потом переехали в Москву. И когда он в первый раз уехал надолго, взяв на себя эти подряды, чувство виноватости острее поднялось в ее душе. Смутно тревожила мысль, что он соскучился с ней. И удивлялась, что стало легче без него и что скоро он совсем стерся в памяти. И только когда приходили его письма, деньги — всегда все вовремя, свидетельствующие об его заботе, — на миг вставала опять мысль, что она плохая жена ему, и раскаяние в чем-то, неясном ей самой.
Хотя ничего не знала Ольга о его жизни, забывала самое лицо его, и слова, и поступки, но все же ощущала его, как стержень, на котором держалось ее существование. И когда он приезжал, замирала вся, озабоченная огромностью мужской незнакомой жизни, заполнявшей вдруг дом, ходила за ним следом, желая услужить ему, и успокаивалась, только когда он уходил по делу или к знакомым. Говорить с ним не о чем было. И когда он, рассеянный и деловитый, уезжал опять, наскоро приласкав упирающегося Костю, Ольга снова ощущала вину, что не сумела сделать чего-то, и облегчение, и тишину.
В углу, против кровати, устроила она себе молельную, хотя и не молилась никогда. Висело старинное перламутровое Распятие, которое она попросила у тетки, — нравилось, как оно выделяется на темных обоях; под ним стоял столик, накрытый черным бархатом, на столике — Евангелие и образки разные, случайно доставшиеся ей, и лежали тоненькие восковые свечи. Ольга любила зажечь одну из них и, лежа на кровати, смотреть на пугливый огонек, дрожащий под Распятием.
Часами сидела она, запершись у себя в спаленке. Брала книгу или бусы, к которым имела пристрастие. Покупала их везде, где случалось, и низала, тщательно чередуя цвета, на бесконечную, длинную нить. И казалось, что это чувства, мысли — голубые, белые, золотые — проходят в ее пальцах и, если все ожерелье перебрать рукой, произнеся на каждую бусину молитву, то, наверное, получишь силу творить чудеса. Только ни у кого не хватит терпения на это. Но скоро и книга, и бусы падали на колени и, сложив руки, сидела она недвижимо. Уплывали куда-то мысли, уплывала она сама…
Поздно вернулась в тот день Ольга. Гуляя, зашла далеко и вспомнила, что в той части города живет подруга матери ее, художница-скульптор, которую не видела с прошлого года. Не к ней потянуло, а взглянуть на мастерскую, где была уже не раз, — большую, белую, с загадочными фигурами по стенам.
Художницы не было дома, и, ожидая ее, Ольга взволнованно бродила по мастерской, садясь то в одном, то в другом углу, среди оживающих в полумраке белых голов, вытянутых рук, изгибов тел. Потихоньку обняла одну женскую головку с вытянутой шеей, прижалась к холодной щеке, близко и испуганно всматриваясь в белый глаз. Подумала и шепнула ей на ухо: «Ты что грустишь? Что неживая?» И когда тени затрепетали на щеке, и она будто потемнела, оживая, в безумном испуге отскочила от нее, боясь, что прозвучит ответ. Рада была, что вернулась хозяйка, но сейчас же заскучала, тяготясь ее расспросами, заторопилась домой и, уходя, оглянулась в сторону грустящей головки, мысленно обещая ей прийти опять, чтобы дослушать ее.
Проходя мимо кухни, Ольга увидела, что у Анны Игнатьевны сидит кума, и поспешила в детскую. Костя лежал в кроватке и дремал, но, когда она нагнулась и поцеловала его, открыл глаза и обрадовался.
Ольга оглянулась.
— Хочешь ко мне? — зашептала она. — Я тебя в свою комнату отнесу. Расскажу сказку.
Костя поднялся на ножки.
— Хочу, хочу в твою комнату, хочу сказку.
— Тише, тише. — Завернула его, волнуясь, в одеяло, и на цыпочках, как вор, унесла к себе, положила в темноте на свою постель, зажгла тонкую свечку под Распятием, — черные тени закивали на стене, — опять обхватила мальчика и уселась с ним в кресло у окна.
— Ну, сказку! Расскажи сказку! — восторженно шептал Костя, прижимаясь к ней.
— Про что же сказку?
— Расскажи про меня и про тебя!
Ольгу восхитил его ответ.
— Хорошо. Я расскажу, как мы уедем с тобой. — И начала тихим голосом, всматриваясь в черные, успокоившиеся тени на стене:
Мы встанем рано-рано, когда все еще спят, тихонько оденемся и выйдем на улицу, — будет еще холодно и темно, — побежим на станцию, сядем в поезд и поедем-поедем, — мерно подражая покачиванию вагона, стала качать его на руках.
— Это правда или сказка? — спросил Костя.
— У нас это будет правдой. И вот — будем ехать, ехать — одни, в темном вагоне, на скамеечке, у окна… Будут разные станции. Остановимся и опять дальше. Долго, долго… И вот, поезд остановится на маленькой станции, не станции, а полустанке, где одну только минутку стоит и где ничего нет, ни домов, ни людей, — и выскочим там…
— А мы успеем?
— Только выскочим, а уж поезд дальше помчится. Кругом поле и вдали темный лес, и дорога куда-то ведет. И мы одни. Я тебя возьму за ручку, и мы пойдем по дороге. И не будем знать, куда она ведет…
Ольга оборвала и задумалась. Костя торопил ее:
— Ну, ну…
Но не умела словами рассказать того, что радостно замерещилось ей.
— А что мы будем кушать? — спросил Костя.
— А вечером мы придем в деревню, — заговорила Ольга дальше, не отвечая ему, — постучимся в окно и скажем: «пустите нас ночевать», ляжем на скамеечку, поспим, а утром дальше… Хочешь? Костик, хочешь? — прервала себя, волнуясь, Ольга.
— А куда мы приедем? — еще сомневался Костя.
— Никуда не приедем. Все будем уходить, немного отдохнем и дальше, дальше… А когда уж очень устанем, сядем на землю и помолимся Богу, скажем, что не можем больше идти… И вдруг сделается нам легко, ноги сами побегут и донесут нас до волшебного царства, откуда уж нельзя вернуться…
— А вдруг мы не найдем его?
— Найдем наверно, — уверенно сказала Ольга. — Если все идти, идти, и не знаешь, куда идешь, и не спрашивать дорогу, — наверно придешь…
Резко дернули дверь. И вздрогнули оба, застигнутые на месте. Негодуя, вырвала Анна Игнатьевна Костю из рук Ольги.
— С ума спятили! Ребенка ночью поднимать! Сама порченая — и туда же дитя портить! А еще мать! Плюнула бы и ушла… — злым шепотом шипела она. Костя громко плакал и тянулся к матери. Хлопнула няня дверью, унося его.
Как-то мало огорчилась Ольга в этот раз, мало ощутила свою вину. Подождала, пока стихнет плач Кости за дверью, и отдалась опять тем волнам, что вздулись и заходили в душе. Уже без слов разрасталась волшебная сказка, и, зачарованная, слушала и сидела Ольга. И так близко и доступно стало это всегда снящееся, неведомое царство. Только захотеть… Но еще не сейчас, можно подождать.