«Ночью прошел короткий, но сильный дождь. Новая тесовая крыша избы стала желтой, точно ее натерли воском. Кирпичи дымовой трубы казались влажно-красными в потоке солнечных лучей.
На листьях подсолнухов, которые росли рядом с избой Андреевой, сверкали капли воды. Сами подсолнухи, трава на меже, две яблони, посаженные в дальнем конце огорода, были так свежи, точно каждый листочек их вымыла заботливая женская рука. И все вокруг преобразилось. Даже голубой полог неба, еще вчера мутный, словно запыленный, был, казалось, заменен новым, необыкновенной чистоты».
Сборники рассказов, очерки, роман… Семь книг за шестилетний отрезок времени. Поистине, годы творческого взлета!
В 1960 году взлет этот был подсечен болезнью. Тяжелой и страшной. Проявились дальние последствия фронтовых ранений, контузии.
В 1961 году — операция, какую не каждому дано перенести. А потом — жизнь, какую не каждый способен вынести: запреты, запреты, запреты!.. Он все перенес, он безропотно подчинился всем запретам. Всем, кроме одного: запрету писать.
В этот период появилась книга «Хочу жить», книга автобиографичная, основанная на пережитом и перечувствованном, но вместе с тем поднявшаяся до художественных обобщений.
«Леониду Александровичу Корейша, Ирине Николаевне Виноградовой, их помощникам и товарищам по труду, — пишет автор в посвящении, — всем тем, кто помог мне вернуться к жизни…». Книга эта — дань уважения, сердечной признательности людям в белых халатах, но одновременно это и выражение все той же линии, все того же лейтмотива: человек перед лицом трудностей. И каких трудностей!
«Утром, после того, как закончились последние предоперационные приготовления, в палату вкатилась все та же неизменная больничная линейка. Санитары, точно беспомощного младенца, подняли и уложили на нее больного. Появилась Мария Федоровна, хотела, должно быть, поторопить отправку, но, увидев, что к Герасиму Ивановичу больные подошли попрощаться, ничего не сказала, а только сделала санитарам знак, чтобы не мешали.
Я сел, опустив босую ногу на пол,
— Ну, до встречи. Прощайте, — сказал я, дотянувшись до безжизненной руки Герасима Ивановича и с внутренним содроганием ощутив эту безжизненность.
— Зачем — прощайте? Только до встречи, — Герасим Иванович, как всегда пергаментно-бледный, говорил чуть строже обычного. — Скажите мне лучше: ни пуха ни пера… Слава! Ты бывал па охоте? Нет? Вылечишься, вместе пойдем.
И его увезли в операционную…»
Его увезли в операционную, из которой возвращался далеко не каждый, ибо операция на мозге, а именно такие операции предстояли всем обитателям палаты, в которой разворачивается действие книги, — операция на мозге представляет собою сражение на границе между жизнью и смертью. В данном случае врачи оказались бессильны: Герасим Иванович уже не возвратился в палату.
Как воспринял это герой, от имени которого ведется повествование?
«…Рядом с печалью было у меня чувство, которое сродни солдатскому. Товарищ по строю погиб, но бой в разгаре, и надо, непременно надо драться. За себя и за товарища. Пока есть силы. Пока бьется сердце и ясной остается мысль. А я к тому же был старшим по возрасту в нашей палате, и это накладывало на меня большую, чем на остальных, ответственность за себя и других…»
Товарищ по строю погиб, но бой в разгаре… И это бой не только против недуга, это бой за свое место в строю, за право нести дальше знамя жизни. И потому как естественная потребность самовыражения воспринимается песня, что однажды прозвучала в палате, — суровая песня военных лет:
Такая это книга — «Хочу жить!»…
Жить не для того, чтобы существовать, выполняя предначертания генетического кода, жить, чтобы делать свое дело на земле. Делать вдохновенно и радостно, одаряя радостью людей. Не случайно так наполнена солнцем и любовью созданная в этот период детская книга — «Легенда о синеглазке».
А в шестьдесят восьмом — опять операционный стол, опять темнота и боль, непереносимая, нечеловеческая, а потом запреты, запреты, запреты!.. И опять, как и в первый раз, он все перенес, всему безропотно подчинился, кроме одного: запрету писать. И — новая книга: фантастическая повесть «Прыжок в послезавтра».
Сейчас стало модным — выспрашивать у футурологов, каким они представляют себе, скажем, XXI век, что, по их мнению, произойдет в физике, химии, биологии, в промышленном производстве. А что произойдет во взаимоотношениях людей? Почему об этом никто не спросит у футурологов? Какой будет, к примеру, любовь там, в далеком будущем, в пору материального изобилия, в окружении чудес, созданных могучей наукой и могучей техникой завтрашнего, а тем более послезавтрашнего дня?
Именно человеческие взаимоотношения прежде всего и интересуют автора повести «Прыжок в послезавтра», именно их он стремится предугадать и, предугадывая, исследовать в меру своего таланта, в меру своего умения заглянуть в будущее.
«После восстановления Валентин попал на обновленную Землю. Материальное благополучие здесь было доступно всем, как воздух. Забота об уюте, более того — о комфорте стала нормой, а каждая вещь, машина, здание словно впитали в себя живую красоту. Но ко всему этому Валентин привык с легкостью, которая удивила его самого. Более того, он, пожалуй, возмутился бы, исчезни, например, мебель, самостоятельно принимающая удобную для его тела форму, автоматы, регулирующие силу света, влажность и температуру воздуха, включающие музыку. Нет, он по-прежнему был осторожен в обращении, с предметами, которые окружали его. Однако той трепетной боязни разбить что-либо, которая была у него во время обеда в „синей молнии“, уже не возникало. Вот это и удивляло. Оказывается, не существует предела тому добру, которое человек способен принять!
Зато в обществе людей он чувствовал себя совсем не так уверенно, как в мире предметов…»
Герой повести — человек из нашего времени, сохранившийся по воле случая в нетленном виде (замерз в тундре) до той далекой поры, когда наука нашла способ вдохнуть в него жизнь. Не удивительно, что в новом мире он чувствует себя дремучим дикарем.
«— Ответь мне на один вопрос, — обращается он к одному из новых своих знакомцев. — Если он глупый, можешь и не отвечать. Перед тобой мне не так стыдно, если даже и глупый. На земле очень многое сделано, чтобы человеку было удобно и счастливо. Мы вот ездим, летаем — пожалуйста! Везде готова квартира, да еще какая. Еда — что душе угодно. Одежда — лучшего и не пожелаешь. Все-все есть для человека. Так? Но скажи, случается, что люди несчастливы из-за неразделенной любви? Или что-то придумано, чтобы таких несчастий не было? Повторяю, можешь не отвечать, если вопрос глупый…»
Нет, подобные вопросы никогда не будут казаться людям глупыми. Во все эпохи, какими бы грандиозными ни были технические достижения, человек не сможет обойтись без чувств любви, дружбы, товарищества, его не перестанут волновать взаимоотношения в семье, преемственность поколений, формирование новых идеалов. И Петр Воронин для того и совершил свой «прыжок», чтобы утвердиться самому и утвердить читателей в мысли: человек останется человеком!
Писателя можно уподобить скрипачу, который знает: достаточно хотя бы день не вынимать скрипку из футляра, и пальцы утратят гибкость. И знаменитая фраза «Ни дня без строчки!» вовсе не литераторская бравада, а самое настоящее заклинание.
Казалось бы, по отношению к Петру Воронину, зная о его недуге, можно допустить некую снисходительность, да только он сам не допускает ее по отношению к себе. И сейчас, как и все эти годы, проходя под окнами воронинской квартиры, можно услышать доносящийся из распахнутой форточки привычный перестук пишущей машинки. И он, перестук этот, воспринимается, как позывные жизни, которые не позволяют человеку пасовать перед трудностями. Перед любыми трудностями! Как и положено воину и коммунисту.